Тайный дневник Михаила Булгакова

Она хотела пойти к двери, но как-то ослабла. Только и могла Зоя Денисовна в этот страшный миг, что сидеть на диване и прислушиваться. Стукнула открываемая дверь, раздалось громкое Манюшкино «Ах!»

Так она и знала! Именно этого она и боялась, и в то же время почему-то ждала. Она думала, что кузен тут же зайдет ее поприветствовать, но его не было по меньшей мере минут пятнадцать. Исчерпав всякое терпение, она уже хотел сама выйти ему навстречу, но тут дверь все-таки распахнулась, и в гостиную вихрем ворвался Аметистов.

– Уй-уй[15], дорогая кузина, сэ муá[16], и жажду прижать тебя к своему истосковавшемуся братскому сердцу, – затараторил он, поблескивая моноклем, который сменил его древнее пенсне.

Стало ясно видно, что жизнь кузена не пощадила. Вместо визитки и клетчатых брюк явились дикой формы штаны с пузырями на коленях и белая грязная блуза, голову венчало серенькое кэпи, на ногах красовались начищенные тупоносые ботинки. Тем не менее самоуверенности в нем не то что не убавилось, но даже, кажется, стало больше.

– Ун безé![17] – прокричал прохвост и одним прыжком оказался возле Зои. – В знак всеобщего восхищения и в память о нашем голоногом детстве!

И он вытянул к ней руки и сделал губы трубочкой.

– Руки прочь, никаких тебе поцелуев! – с достоинством отвечала Зоя и, подумав, добавила. – Пошел к чертовой матери, негодяй!

– Не поверишь, только что от нее! – отвечал Аметистов и как-то странно запрыгал то на одной ноге, то на другой и вдруг закричал, адресуясь к открытой двери: – Ты слышишь, Буренин, нас тут ждут, по нам соскучились!

В ту же минуту явился и старый тапер, он же бомбист и большевик Николай Евгеньевич Буренин. Танцующим кошачьим шагом он вплыл в гостиную и замер, озирая Зою с ног до головы. – Соскучились? Это вполне понятно, нас же тут сто лет не было, – заявил Буренин и немедленно наябедничал: – А ты знаешь, что меня отсюда безжалостно поперли?

– Как? – не поверил Аметистов. – Кто попер?

– Она-с, – отвечал бомбист, показывая бородой на хозяйку салона, – у кого бы еще хватило жестокости так поступить со старым, – он всхлипнул и выхватил из кармана нечистый носовой платок, – несчастным… пианистом.

И он трубно высморкался в платок, а потом стал прикладывать его к глазам, промокая несуществующие слезы.

– Это правда? – сурово спросил Аметистов. – Кто же теперь играет ей на фортепьянах?

– Завела себе хахаля – между прочим, типичного контрика, из графьев – и он теперь музицирует вместо меня, – жаловался Буренин.

– Ах, да кому ты веришь! – Зоя сердито метнула в тапера губкой для накладывания крема. – Он сам сбежал, поставив меня на грань разорения. Продался большевикам и работает в Наркомторге.

– Что значит – продался? – возмутился Буренин. – Между прочим, я сам большевик.

– Подлец и сукин сын, – припечатала Зоя, – а никакой не большевик.

– Одно другому не мешает, – отвечал Буренин, но вид у него сделался несколько смущенным.