Тайный дневник Михаила Булгакова

Но кончилось все раньше и страшнее: свергли малолетнего императора Пу И. Всемилостивая Гуаньинь, свергли и свергли, нового поставят, и уж никак не Хэй Лубина, а, значит, какое наше китайское дело? А вот и вышло, что есть дело: пришла разруха, пришел князь голод, китайцев много, а денег нет.

Многие снялись тогда с насиженных мест и двинули куда глаза глядят. Поезда ехали, набитые людьми, как селедками, от станции до станции сутки шли, от города до города – неделю. Пешком и то быстрее, многие и двинулись пешком, почернели дороги от путников.

Куда двинулись, зачем? За тем, за чем и всегда – за куском лепешки, за миской риса. Потому что больше всего китайцы любят родину, а родина у китайца там, где его кормят. Все остальное – не родина, на худой конец – могилы предков. Править в Поднебесной очень просто – корми китайца, не утруждай его сверх меры, и он все для тебя сделает. Но новый император, усатый Юань Шикай[24], то ли не знал этого, то ли знать не хотел. Пока он ел трепангов и заедал соловьиными язычками, миллионы Ходиных соплеменников стучали палочками по пустым мискам и мечтали дожить до завтрашнего дня.

Скоро стало ясно – не прокормит родина Хэй Лубина. Ах, нехорошо, в самом деле плохо. Но что же делать ходе, как жить, или если уж нет, то как хотя бы умереть? Ничего-то он не умеет – только торговать, но в Китае все торгуют, кому нужен еще один купец голозадый?

Упал Хэй Лубин на землю, облил ее слезами. Лежит и думает: не встану. Должно же что-то случиться. Лежал, лежал – ничего не случилось, только в животе заурчало так, что бродячие собаки стали шарахаться. А что могло случиться, скажите на милость? Подошел бы богатый человек, наклонился над ходей, заплакал, воскликнул:

– Хэй Лубин, ты ли это?

– Сам не знаю, – отвечал бы ходя.

Но богач не отставал бы, закричал бы во весь голос:

– Смотрите, люди, это мой потерянный в детстве сын Хэй Лубин. Я всю жизнь его искал, и вот нашел, а теперь пойду кормить самыми изысканными деликатесами!

Но никто почему-то не подошел, и деликатесов ходе не досталось, даже просто пампушки-баоцзы не дали ему для поддержания духа в хилом теле. Встал тогда ходя – а дело было в провинции Хэйлунцзян[25] – и пошел к реке топиться. Но топиться ходе страшно, даже в воду заходить страшно – холодно, жутко, в реке рыбы кусаются. На свое счастье, на берегу увидел утлую лодчонку, забрался в нее. Доплыву, думает, до середины, а там сразу упаду в воду и утону.

Плыл, плыл, вдруг увидел на том, русском берегу русскую же корову. Подумал – может, доплыть все-таки до берега, попросить у коровы молока? Наемся молока, потом и утоплюсь, а то на пустой желудок тонуть совсем неинтересно, так можно и в голодного духа переродиться. Так и сделал ходя.

Вышел на берег, стал кланяться корове – помилуйте, тетушка, совсем голодный, желудок ссохся, дайте поесть перед смертью. Вообще-то ханьцы[26] молока не пьют, от него живот пучит, но когда три дня не ел, еще и не то слопаешь. Словом, просил он, просил у коровы молока, но ничего не дала подлая тварь, только хвостом в его сторону махнула.