Разведка и другие тайные службы древнего Рима и его противников

Ничуть не смутившись, Луций Папирий Курсор ответил племяннику так, чтобы слышали и остальные воины: «Доблести твоей и усердию слава и хвала! Что ж до того, кто был при гадании, то если он солгал хоть малость, на него самого падёт божье наказание; мне, однако, было сказано, что куры клевали в три припрыжки, а такое гадание для римского народа и войска исключительно благоприятно» [Т. Liv., X, 40, 11], после чего велел начать сражение, а не в меру болтливых пуллариев приказал поставить в самый первый ряд. Причём, когда в самом начале боя вражеское копьё поразило того пуллария, который доложил об успешных птицегаданиях, консул вместо того чтобы засомневаться в успехе, изрёк: «Сами боги участвуют в битве: кто виновен, тот и поплатился жизнью» [Т. Liv., X, 40, 13].

В итоге солдаты шли в бой в твёрдой уверенности, что им покровительствуют боги, и битва была выиграна, а у вновь назначенных пуллариев уже не возникало охоты спорить о том, как клюют куры. Куры после этого обычно клевали именно так, как нужно было консулу.

Пропагандистские трюки, которые применили для достижения победы Авл Постумий и Луций Папирий Курсор, не только не вызвали возмущения, но лишь усилили в дальнейшем их славу. Однако ещё больше прославился умением расположить к себе и сограждан, и даже врагов, а также умением использовать для поднятия личного авторитета любые людские суеверия другой и гораздо более знаменитый римский полководец — Публий Корнелий Сципион «Африканский» Старший. Как пишет о нём Тит Ливий, «Сципион был человеком удивительным не только по своим истинным достоинствам, но и по умению, с каким он с юности выставлял их напоказ. Он убедил толпу, что действует, повинуясь сновидениям и ниспосланным с неба знамениям, возможно, он сам был во власти суеверия, будто немедленно выполняются приказания и советы, данные оракулом. Он подготовлял людей к этой вере с того самого времени, как началась его политическая деятельность: когда он облёкся в тогу взрослого[246], не проходило дня, чтобы он не пошёл на Капитолий и не посидел в храме в одиночестве и безмолвии. Без этого он не брался ни за какое дело, ни общественное, ни частное. Всю жизнь хранил он этот обычай, с умыслом или невольно внушая людям веру в своё божественное происхождение. Потому-то и разошёлся о нём тот же слух, что когда-то об Александре Великом (россказней о них обоих ходило достаточно): Сципион-де был зачат от огромного змея и в спальне его матери очень часто видели призрак этого чудища, стремительно исчезавший при появлении людей. Сципион никогда не рассеивал веры в это диво: не отрицая его и открыто на нём не настаивая, он ловко укреплял веру в него» [Т. Liv., XXVI, 19, 3–8]. Несмотря на кажущуюся примитивность и слишком явный вымысел, Сципион знал, что делал. Его уловки достигли цели — уже в двадцатичетырёхлетнем возрасте римский сенат поручил ему вести войну в Испании. «Множество таких рассказов — и правдивых и вымышленных — породило чрезмерное восхищение этим юношей: разделяя его, государство и вручило незрелому юноше такое трудное дело и такую власть» [Т. Liv., XXVI, 19, 9]. Одержанные им в дальнейшем победы в Испании и в Африке, позволившие победоносно завершить вторую Пуническую войну, тоже были одержаны не только благодаря одному лишь полководческому таланту Сципиона и его умению вести разведку и использовать агентуру, но также и благодаря его умению вести эффективную пропаганду.