Жизнь Отечеству. Честь никому. Памяти адмирала Ивана Ивановича Чагина [litres]

Во время дальнейшей стрельбы узнал, что лейтенант Мочалин ранен и отнесен в каюту. Пойти к нему я не решился. Жутко переменять место во время боя, так и кажется, что вот тут-то, куда встал, непременно убьет.

Снаряды продолжают плескаться в воде. Я не могу наблюдать за японцами, так как мой бинокль вымочен волной, окатившей меня с ног до головы, когда я подошел к борту. Однако мне кажется, что среди ненавистных крейсеров не хватает одного трехтрубного «Нийтаки» или «Цусимы», зато с другой стороны появились старые однотрубные «Мацусима» и «Ицукусима».

Энквист, по-видимому, совершенно не знает, что ему делать; он вертится и бросается из стороны в сторону.

Мы попадаем между нашими кораблями и японскими броненосцами. Ясно видны типичные «Ниссин» и «Касуга». Стреляем в них из наших 75-миллиметровых..

Мимо нас проходит «Наварин»; правая передняя труба у него пробита. Густо валит черный дым. Башни повернуты к неприятелю. Желтые языки пламени с грохотом вырываются из орудий. Нос разрывает воду, поднимаясь и опускаясь на волне. Белые полосы пены бегут по сторонам. Людей не видно. Не раз проходим невдалеке от бесформенного «Суворова». Он уже не отвечает на огонь японцев.

«Урал» виднеется вдалеке. В том же беспомощном положении, с опущенным носом. Одна из труб перебита, из других идет легкий, уже последний пар.

Столбы черного дыма продолжают появляться то на том, то на другом из наших кораблей.

«Камчатка» получила снаряд в трубу и отстала. «Александр III» идет под креном. Постепенно меняя место, становится он концевым и поднимает сигнал: «Терплю бедствие». Дальнейшего не видно.

У «Иртыша» густой столб взвился на баке. В воздух полетели обломки. Транспорт осел носом, но продолжает следовать за нами.

Попадают ли наши снаряды в японцев? Не видно. Говорят, что один двухтрубный броненосец вышел из строя, но этого мало, это не утешение. Другое дело, если бы он затонул или тут же на глазах перевернулся. Солнце склоняется к горизонту. С нетерпением ждем темноты.

У двери в кают-компанию появляется доктор[50]. Весь в белом, совершенно спокойно смотрит он через свое пенсне. «Как вы думаете, могу ли я начать операцию?» – обращается он ко мне. «Подождите немного, еще не все кончено», – отвечаю я и тотчас же справляюсь о положении Мочалина. Рана оказывается серьезной, то есть безнадежной; осколком, величиной в пятак, ему перебило позвоночник и проникло в живот.