Жизнь Отечеству. Честь никому. Памяти адмирала Ивана Ивановича Чагина [litres]

Но вот и «Светлана» клюнула носом. Отделившись от «Урала», вступила в свое место и, несмотря на пробоину, продолжала держаться в строю. С боку висел у нее на одних талях паровой катер. Передние перебило и он, свесившись кормой, почти касался воды.

Продолжаем маневрировать, вернее, бросаться из стороны в сторону, следуя движениям «Олега».

Броненосцы уже сделали один галс, приблизились к нам и снова легли на прежний курс.

Японские крейсеры, опасаясь двойного огня, оставили нас в покое. В тумане обрисовались японские броненосцы. Между нами заходили концевые корабли 2-го броненосного отряда.

Позади, отставая от всех, «Ушаков», далее тянутся остальные адмиралы. У «Сисоя» сильно горит между труб. «Ослябя» в колонне не видно. Несмолкаемый гул, огненные змейки и фонтаны свидетельствуют о том, что бой в самом разгаре.

Брошенный «Урал» грустно стоит в отдалении. Из труб вырывается пар. Кругом плавают обломки. «Свирь» спасает людей. «Смотри, как японца-то разделали», – обратился один матрос к другому. Я посмотрел по указываемому направлению и признал «Суворова». Броненосец весь в дыму, без мачт, с одной передней трубой… но вот и ее сбили. Черная масса кажется без движений. Я не стал разуверять матроса.

По временам мы сближались с крейсерами. Комендоры пригибали инстинктивно головы каждый раз, как снаряд проносился над нами. Попадая в воду, снаряды рикошетировали и с особым характерным взвизгиванием взмывали к небу, видимые глазом, похожие на вертящиеся крестики.

Оглушенный нашими пушками, я обратился за ватой к Поггенполю. Меня поразила бледность его лица. Быть может, и мое было таким же. Во рту пересохло, однако пить не хотелось, пробовал закурить – папироса показалась горькой.

Подошел Григорьев[49]. «Ну что, – обратился я к нему, – неважно?» Он покачал головой и сделал гримасу. Я не удержался от улыбки, которая сообщалась и ему. Откровенно говоря, Григорьев, постоянно трактовавший о превосходстве японского флота и о плохом личном составе нашего, казался мне трусливым. Однако ни малейшей робости, ни растерянности не прочел я в голубых глазах лейтенанта; спокойно отдавал он приказания, спокойно смотрел на столбы воды, подымающиеся по сторонам.