Семь жизней. Рукопись неизданного романа

Но Кирилл тут же преобразился, пропустив мимо ушей недовольную окраску ответа, и подчёркнуто уважительно протянул парню руку:

– Давайте знакомится тогда. Меня Кириллом зовут.

Парень громко, с размахом, и крепко пожал ему руку:

– Пашок, на!.. А это подруга моя, Наташка, – он, не поворачиваясь, большим пальцем руки показал куда-то в сторону девушки и, помолчав, добавил: – Я за неё голову, кому хошь, отверну.

Хотя сразу же, как бы снимая напряжение, неубедительно и коротко посмеялся. Кирилл с подчёркнутым уважением ответил таким же смехом, а потом почему-то, наоборот, как-то неуважительно представил остальных:

– Этот, с бородкой – Артём, а который волосатый – Алик.

– Волосатый и сам бы мог представиться, – обиделся Алик и протянул руку Пашку. Тот также размашисто, громко и крепко её пожал.

– Да, ладно, не обижайся ты, – отмахнулся от него Кирилл и обратил внимание парня на Петровича: – А это Вован Петрович пьяный сюда забрёл отдохнуть.

Артём, немного побаиваясь Пашкова рукопожатия, подошёл к нему, приготовившись и собрав всю силу, но тот только слабенько сжал его пальцы. Артёма это обидело.

Такие, как Пашок, никогда всерьёз его не воспринимали, как будто он не мужчина в отличие от них. Как будто весь мир только для них. Потому что они дети этого мира. Потому что они сильные. Потому что они не связаны приличиями интеллигентов, моралью, нравственностью, этикой и прочими общечеловеческими ценностями. Потому что они не связаны всерелигиозными законами и христианскими заповедями. Для них один закон – бери от жизни всё. И они берут. Пробираются на лучшие места, обживаются нужными связями, непонятно как получают машины, квартиры. Портят красивых женщин и всё то красивое, к чему прикасаются. И, взяв в одну руку деньги, а в другую власть портят весь этот мир.

Даже в храме они не шугаются, как прочие новопришедшие, а нагло, по-хозяйски, расхаживают, расставляя пачки свечек и продолжая портить всё вокруг.

То, что они не такие, как он, радовало Артёма. А то, что он, не такой, как они, иногда его расстраивало. Не тогда, когда они начинали всё портить, а когда они начинали всё брать.

– Надо бомжа этого на крыльцо вытащить. Нехрена вонять тут лежать, – важно заметил Пашок относительно Петровича.

Алик раздражённо вдохнул воздух, правда, вслух ничего не сказал. Однако Артём увидел это и тоже рассердился. Ему стало жалко для Пашка и Петровича, и Аликовой раздражённости, и Кирилловой уважительности. И этого домика. И даже как бы спасительной для всех Пашковой машины, стоявшей где-то в лесу. Но особенно ему было жалко для Пашка Наташи.

Единственное, что его внутренне мирило с ним, это то, что автобусов, как выяснилось, сегодня больше не ожидалось, и только он, Пашок, со своей машиной казался верной дорогой отсюда к милому дому, в город А. А это было очень важно. Ради этого можно было и потерпеть его компанию, и за одно всё простить до времени.

– Э, командир, на, – Пашок углядел, что Алик, весь бледный то ли от гнева, то ли ещё от чего, налил себе пива. – Давай уж всем наливай, раз взялся. Ладно, хрен с ним, с бомжом-то… Как говорится, не трожь, говно, на!..