Россия: у истоков трагедии 1462-1584 [calibre 5.27.0]

Я вовсе не хочу этим сказать, что тогдашняя Москва бы­ла более либеральна, нежели Вильно. Конечно же, оба правительства были в равной мере жестоки и авторитар­ны. Средневековье есть средневековье. Ничуть не больше озабочен был Иван III соблюдением гражданских прав, чем зять его великий князь литовский Александр или, до­пустим, их младший современник Христиан II, король дат­ский. Неопровержимо, что Иван мог уморить в темнице родного брата или, поставленный перед выбором между любимой женой и любимым внуком, уже коронованным в 1498 г. на царство, не только отнять у него корону, но и отдать его на гибель. Единственное, в чем могли быть совершенно уверены перебегавшие к нему вельможи, это что, если не воспротивятся они его политическим планам, жизнь их и вотчины будут при нем сохранны. И конечно, в том, что ничего подобного совершенному тем же Хрис­тианом II, когда тот завоевал Швецию (я говорю о знаме­нитой «Стокгольмской кровавой бане», в которой была перебита вся местная знать), при Иване III произойти не может.

Так или иначе, речь у нас о другом: по какой-то причине московскому правительству выгодно было в европейское столетие России защищать право на эмиграцию, а литов­скому — нет. И еще вопрос: почему, если уж чувствовали все эти люди себя так неуютно в Литве, не бежали они, скажем, в Чехию или Венгрию, где уж бесспорно никаких гарнизонных ужасов не наблюдалось? Могут сказать, что просто православные бежали из католической Литвы в правЬсяавную Москву. Но почему же тогда после 1560-х стрелка миграции повернулась вдруг на 180 градусов и те же православные сплошным потоком устремились из Москвы в католическую Литву?

Опять, как и в случае с международным престижем Москвы, который мы только что обсуждали, перемени­лось все, как по волшебству. Теперь уже Вильно видит в сбежавших не «зрадцев», а почтенных политэмигрантов, а Москва кипит злобой, объявляя беглецов изменниками. Теперь она провозглашает на весь мир, что «во всей все­ленной кто беглеца приймает, тот с ним вместе неправ жи­вет». А король, исполнившись вдруг либерализма и гу­манности, снисходительно разъясняет Ивану Грозному: «таковых людей, которые отчизны оставивши, от зневоле- нья и кровопролитья горла свои уносят», пожалеть нужно, а не выдавать тирану. И вообще выдавать эмигрантов, «кого Бог от смерти внесет», недостойно, оказывается, христианского государя. Как резюмирует известный рус­ский историк Михаил Дьяконов, «обстоятельства круто изменились: почти непрерывной вереницей отъездчики тя­нутся из Москвы в Литву. Соответственно видоизменились и взгляды московских и литовских правительственных сфер»8.