Россия: у истоков трагедии 1462-1584 [calibre 5.27.0]

Слово «отчина» употреблялось теперь главным обра­зом во внешнеполитическом контексте и звучало как «от­чизна», «отечество». Оно наделялось высоким идейным смыслом: в нем воплощался призыв к восстановлению по­руганной родины. А «вотчина» означала теперь не вели­кокняжеский домен, как прежде, но лишь боярскую на­следственную собственность.

Кстати, аналогичную внутреннюю трансформацию пе­режил и термин «старина». Он тоже стал звучать как поли­тический лозунг, означающий общее прошлое всех рус­ских земель. Вместе с лозунгом «отчины», под которым имелось в виду их общее будущее, он создавал цельную идеологическую конструкцию, и этот символ националь­ного единства цементировал всю внешнеполитическую стратегию Ивана III.

А на английский оба слова переводятся одинаково — «патримония» (случается, впрочем, что путают их и отече­ственные авторы. Например, Николай Борисов, цитируя великокняжеское послание новгородцам, начинавшееся словами: «Что отчина моя Великий Новгород», так ком­ментирует реакцию новгородцев: «Им не понравилось, что московский князь считает Новгород своей вотчи­ной»11.) Несмотря даже на то, что термин этот в послании не упоминался.

На этой языковой путанице вырос еще один миф о Рос­сии как о «патримониальном государстве» — как о «вотчи­не», родовой собственности московских государей12. Но ведь достаточно просто задуматься: почему-то же сохра­нились в лексиконе оба термина! Ведь «отчина» не вытес­нила «вотчину»: на право боярской собственности Иван III никогда не покушался. Как иначе мог бы привлечь он к се­бе князей и бояр из Литвы, из Твери и Рязани, бежавших к нему со своими вотчинами? На этой вотчинной основе и формировал он свою аристократическую элиту.

И сформировал он ее настолько мощной, что внуку его, Ивану Грозному, действительно исходившему из архаиче­ской «вотчинной» концепции государства как царской собственности, понадобились революция и тотальный террор, чтобы сломить сопротивление боярской элиты, созданной его дедом.

Но ведь толкование Грозного было всего лишь реакци­онной попыткой вернуть страну в догосударственную ее эпоху. Что сказать, однако, о современных экспертах, бе­зоговорочно принимающих его «патримониальное» тол­кование, даже не заметив жесточайшего конфликта меж­ду политическими представлениями внука и деда?

ИСТОРИЧЕСКИЙ ЭКСПЕРИМЕНТ

Сложность истории не всегда усложняет жизнь истори­ка. Порою она облегчает нам споры. Я не знаю, например, как можно было бы сейчас опровергнуть «патримониаль­ный» миф, наглядно показав читателю принципиальную разницу между традициями «отчины» и «вотчины», когда б не аналогичные акции в отношении Новгорода, предприня­тые дедом и внуком и разделенные между собою столети­ем. Словно бы нарочно поставила история такой экспери­мент, чтоб с графической, можно сказать, скульптурной рельефностью запечатлеть эту разницу. Все, что требуется в таких случаях от историка, — это просто ее заметить.