Россия: у истоков трагедии 1462-1584 [calibre 5.27.0]

Показательна и позиция правительства в вопросах эми­грации. Мыслимо ли, например, представить себе бреж­невскую Россию, выступающую с громогласными декла­рациями в защиту права граждан на свободный выезд? Напротив, объявляла она эмигрантов изменниками роди­ны и рассматривала всякую помощь им со стороны Запа­да как вмешательство в свои внутренние дела. Так и ведет себя государство, из которого бегут.

Проблема лишь в том, что в царствование Ивана III ситу­ация была прямо противоположной: бежали — с Запада в Москву. И не смущало почему-то беглецов даже то об­стоятельство, что «70% территории России — это вари­ант Аляски».

Литовский сосед Ивана, великий князь Казимир, был большой дипломат. Серией глубоких и блестяще проду­манных интриг он добился того, что после его смерти сы­новья его, Казимировичи, заняли один за другим четыре центральноевропейских престола: польский, чешский, венгерский и, естественно, литовский, на котором уселся будущий зять Ивана III Александр. Это был самый боль­шой успех Литвы за всю ее историю. И вольности ее бояр не шли ни в какое сравнение с устойчивым, но все-таки скромным положением московской аристократии. Были у Вильно свои неприятности — у кого их не было? — но жизнь и смерть ее на карте тогда не стояли, и литовским вариантом азиатского деспотизма назвать ее не посмел бы и Тибор Самуэли.

И все-таки стрелка миграции почему-то четко указыва­ла тогда на Москву.

Кто требовал наказания эмигрантов-«отъездчиков», кто — совсем как брежневское правительство — клеймил их изменниками, «зрадцами», кто угрозами и мольбами добивался юридического оформления незаконности «отъезда»? Литовцы. А кто защищал гражданские права, и в частности право человека выбирать, где ему жить? Москвичи.

Цвет русских фамилий, князья Воротынские, Вязем­ские, Одоевские, Новосильские, Глинские, Трубецкие — имя им легион — это все удачливые беглецы из Литвы в Москву. Были и неудачливые. В 1482-м, например, боя­ре Ольшанский, Оленкович и Вельский собирались «отсе- сти» на Москву. Король успел: «Ольшанского стял да Оленковича», убежал один Федор Бельский. Удивительно ли, что так зол был литовский властелин на «зраду»? В 1496-м он горько жаловался Ивану III: «Князи Вязем­ские и Мезецкие наши были слуги, а зрадивши нас прися­ги свои, и втекли до твоея земли как то лихие люди; а ко мне бы втекли, от нас не того бы заслужили, как той зрад- цы»5. Королевская душа жаждала мести. Я бы, грозился он, головы с плеч поснимал твоим «зрадцам», коли бы «втекли» они ко мне. Но в том-то и беда его была, что не к нему они «втекали».