Фаворские. Жизнь семьи университетского профессора. 1890-1953. Воспоминания

Я продолжала работать в Технологическом институте и в НИХИ. Со мной в комнате, на месте С. И. Колядина, работала А. П. Головчанская. Мы с ней мирно сосуществовали, но особой близости у нас не возникло. Жизнь ее по-прежнему была тяжелой. Как только кончился у нее срок аспирантуры, комендант университетского общежития стал усиленно ее выгонять, еле-еле удалось несколько оттянуть ее выселение. Но как только она защитила диссертацию и стала работать в ГИПХе, он категорически потребовал очистить комнату. В ГИПХе ей обещали дать площадь, но не так скоро, и ей пришлось искать комнату. В городе искать комнату было дорого, и она сняла ее в окрестностях Ленинграда на станции Пелла, на берегу Невы. Ездить было, конечно, далеко, но, по крайней мере, нервы ее больше никто не трепал, и она могла спокойно жить с матерью и сыном.

Настал 1937 год, страшный год деятельности Ягоды и Ежова[454]. В газетах были напечатаны их портреты, лица их сохранились в моей памяти. У Ягоды было красивое лицо, но лицо иезуита, а у Ежова поражали его глаза — водянистые, злые, с каким-то болезненным блеском. Народ уже давно привык молчать, боялся вслух высказывать свои мысли, и только шепотом, в кругу проверенных людей, передавали из уст в уста зловещие слухи, сообщались имена все новых и новых безвинно пострадавших людей. Хотя в большинстве случаев можно было быть уверенным, что репрессированные люди ни в чем не виноваты, все же трудно было поверить, что можно было в таких больших размерах вести такую преступную кампанию против ни в чем неповинных людей. Невольно думалось, что чужая душа — потемки, что, может быть, что-то было. Репрессии шли нарастающими темпами. Ширился круг лиц, исчезавших неведомо куда: члены правительства, академики, ученые, инженеры, учителя, рабочие, военные всех рангов, лица иностранного происхождения и прочие мирные граждане. Никто не был застрахован от того, что глухой ночью раздастся звонок, войдут три-четыре человека, велят собираться и увезут в недавно построенный Большой дом[455]. Проходя или проезжая по Литейному проспекту, люди со страхом смотрели на мрачную громаду этого дома и шепотом рассказывали об ужасах, которые творятся в специально устроенных там комнатах пыток. И это происходило не только в Москве и в Ленинграде — по всей стране работали ставленники Ягоды и Ежова, все больше становилось лагерей, все больше выселялось семей репрессированных лиц, все больше знакомых оказывалось среди репрессированных.