Фаворские. Жизнь семьи университетского профессора. 1890-1953. Воспоминания

На территории НИХИ возникали неприятные и непонятные инциденты: пропали призмы из рефрактометра Пульфриха, никому, по существу, не нужные, так как они годились только для одного определенного прибора, стоявшего в лаборатории Алексея Евграфовича, который таким образом был выведен из строя. В химической аудитории НИХИ в проходе около окон была брошена битая посуда, разлиты какие-то вещества и была сделана инсценировка поджога. В это же время доцента кафедры неорганической химии Ивана Ивановича Жукова[448], возвращавшегося вечером домой и подошедшего по лестнице к своей двери, кто-то стукнул сзади по голове чем-то тяжелым, так что он упал без сознания и пролежал потом довольно долго в больнице. Самое нелепое, что в этом обвинили Яшу Гинзбурга и еще одного аспиранта и продержали их несколько дней в тюрьме.

Во время зимних каникул мы поехали в Лугу на несколько дней. Двери в столовую закрыли, а в трех остальных комнатах и на кухне было тепло, даже несмотря на двадцатипятиградусный мороз. Алексей Евграфович оставался в городе. Сразу по приезде у меня что-то сделалось с желудком, а так как я обычно не хвораю, то все забеспокоились и Алексей Евграфович приехал на дачу. У меня все быстро прошло и все успокоились. В качестве сторожа и домработницы у нас на даче жила пожилая полька пани Елена, которую Мария Маркеловна нашла еще летом, по рекомендации знакомых бывших хозяев дачи. В Луге в то время еще функционировал костел, пани Елена посещала его каждое воскресенье и была полностью под влиянием ксендза, настоятеля этого костела. Она была типичной фанатичной полькой-католичкой и всей душой ненавидела большевиков и советскую власть. Она считала, что Польша станет когда-нибудь такой, какой она была во времена Речи Посполитой, говорила: «Украина — это Польска». Несмотря на такие ее взгляды и желания, она была безобидным человеком, хорошо готовила и работала в саду и огороде. Благодаря пани Елене обслуживание у нас было на высоте, и мы хорошо бы отдохнули за несколько дней, проведенных на даче, если бы не чтение газет, в которых печатался процесс бывших вождей — Зиновьева, Каменева, Рыкова, Бухарина и других[449].

Все это, конечно, давно подготавливалась в правящих кругах, но для широкой публики это было неожиданно. С утра приносили газеты, и все сидели и читали двойные газетные листы, целиком заполненные описанием процесса, ответами подсудимых. Зиновьев, Каменев, Рыков — это еще было допустимо, но Бухарин — академик, известный своими трудами и своим умом, с которым Алексей Евграфович встречался на сессиях Академии, которого я видела своими глазами после какого-то заседания в конференц-зале Академии. Я стояла наверху крутой лестницы, ведущей снизу к мозаике Ломоносова, а он спускался с последних ступенек. Дело было зимой, он был в белых бурках, шел одеваться в гардероб, мне хорошо было видно его большую, уже лысую голову, по форме и по величине похожую на голову Алексея Евграфовича. Я видела его сзади, лица его мне не было видно. Пусть Каменев, Зиновьев, о которых много писали плохого, пусть Рыков, который так много пил водки, что представление о нем было неотделимо от водки, которую в народе называли «рыковкой», но Бухарин, Бухарин… Тяжело и неприятно было читать всю ту грязь, которой обливали подсудимых. Вообще, на душе становилось беспокойно и тоскливо. Несмотря на мороз, мы ходили гулять, навестили Даниловых; вечером на улицах было тихо, пустынно, кое-где горели фонари и падал свет из занавешенных окон на чистый, сверкающий и хрустящий под ногами снег.