Зарубежная литература средних веков. Хрестоматия

Была меж ними также аббатиса — Страж знатных послушниц и директриса. Смягчала хлад монашеского чина Улыбкой робкою мать Эглантина. В ее устах страшнейшая хула Звучала так: «Клянусь святым Элуа». И вслушиваясь в разговор соседний, Все напевала в нос она обедню; И по-французски говорила плавно[699], Как учат в Стратфорде, а не забавным Парижским торопливым говорком. Она держалась чинно за столом: Не поперхнется крепкою наливкой, Чуть окуная пальчики в подливку, Не оботрет их о рукав иль ворот, Ни пятнышка вокруг ее прибора. Она так часто обтирала губки, Что жира не было следов на кубке. С достоинством черед свой выжидала, Без жадности кусочек выбирала. Сидеть с ней рядом было всем приятно — Так вежлива была и так опрятна. Усвоив нрав придворных и манеры, Она и в этом не теряла меры И возбуждать стремилась уваженье, Оказывая грешным снисхожденье. Была так жалостлива, сердобольна, Боялась даже мышке сделать больно И за лесных зверей молила небо. Кормила мясом, молоком и хлебом Своих любимых маленьких собачек. И все нет-нет — игуменья заплачет: Тот песик околел, того прибили — Не все собак игуменьи любили. Искусно сплоенное покрывало Высокий, чистый лоб ей облегало. Точеный нос, приветливые губки И в рамке алой крохотные зубки, Глаза прозрачны, серы, как стекло, — Все взор в ней радовало и влекло. Был ладно скроен плащ ее короткий, А на руке коралловые четки Расцвечивал зеленый малахит. На фермуаре золотой был щит С короной над большою буквой «А», С девизом: Amor vincit omnia[700]. Была черница с нею для услуги И трое капелланов; на досуге Они вели с монахом важным спор. Монах был монастырский ревизор, Наездник страстный, он любил охоту И богомолье — только не работу. И хоть таких монахов и корят, Но превосходный был бы он аббат: Его конюшню вся округа знала, Его уздечка пряжками бренчала, Как колокольчики часовни той, Доход с которой тратил он, как свой. Он не дал бы и ломаной полушки За жизнь без дам, без псарни, без пирушки. Веселый нравом, он терпеть не мог Монашеский томительный острог, Уставы Мавра или Бенедикта[701], И всякие проскрипты и эдикты. А в самом деле, ведь монах-то прав, И устарел суровый сей устав: Охоту запрещает он к чему-то И поучает нас не в меру круто: Монах без кельи — рыба без воды. А я большой не вижу в том беды. В конце концов монах — не рак-отшельник, Что на спине несет свою молельню. Он устрицы не дал бы за тот вздор, Что важно проповедует приор. Зачем корпеть средь книг иль в огороде? Зачем тощать наперекор природе? Труды, посты, лишения, молитвы — На что они, коль есть любовь и битвы? Пусть Августин печется о спасенье, А братии оставит прегрешенья. Был наш монах лихой боец, охотник. Держал борзых на псарне он две сотни: Без травли псовой нету в жизни смысла. Он лебедя любил с подливкой кислой. Был лучшей белкой плащ его подбит, Богато вышит и отлично сшит. Застежку он, как подобает франтам, Украсил золотым «любовным бантом»[702]. Зеркальным шаром лоснилась тонзура, Свисали щеки, и его фигура Вся оплыла; проворные глаза Запухли, и текла из них слеза. Вокруг его раскормленного тела Испарина, что облако, висела. Ему завидовал и сам аббат — Так представителен был наш прелат: И сам лицом упитанный, румяный, И сапоги из лучшего сафьяна, И конь гнедой, артачливый на вид