Мы никогда не были средним классом. Как социальная мобильность вводит нас в заблуждение

Однако даже в странах ядра частная собственность оказалась коварной. На заре капитализма ее значимость для экономического роста проистекала из того, что она выступала альтернативой для унаследованных состояний и прав, полученных при рождении. Частная собственность стимулировала все больше людей к труду и инвестициям ради их будущего, воплощая в человеческом усердии и бережливости нечто совершенно противоположное самодовольному сбору ренты и экономическому застою. Однако для людей, которые гнались за обладанием собственностью, принесение в жертву определенной части потребления и приложение дополнительных усилий обладали ценностью лишь ради той цели, что в один прекрасный день они смогут прекратить слишком много работать и инвестировать или помогать делать это своим детям. Люди хотели владеть собственностью, чтобы держаться за нее, а не реинвестировать. Они надеялись использовать свою собственность для сбора рентных доходов, которые позволят им жить с комфортом. Всеобщей мотивацией для предпринимательства и накопления частных активов была комфортная домашняя жизнь, а не максимизация прибыли[27].

У популяризации инвестиций в собственность домохозяйств были влиятельные защитники вроде экономиста XIX века Альфреда Маршалла, который пел ей дифирамбы. Он выступал за обеспечение государством прав собственности ради всеобщего благосостояния и против самовольного вмешательства государства в эти права. Выражая оптимизм первых энтузиастов капитализма, Маршалл принимал как нечто само собой разумеющееся, что масштабное накопление и приобретение людьми собственности посредством накоплений и инвестирования были взаимозависимыми и взаимосвязанными явлениями[28]. Сплав личных инвестиций и экономического роста обусловил свойственное последующим поколениям представление, что владение собственностью и предпринимательство действуют в качестве двойного двигателя роста. Однако находились и те, кто все чаще замечал, что те же самые предприниматели, приверженные благоприятным для рынка идеалам риска, счастливого случая и свободной конкуренции, превращались в низвергающих рыночные принципы монополистов, как только они добивались достаточного успеха, чтобы сплотиться и защищать свои инвестиции от вторжения новой группы претендентов[29].

Социолог Иммануил Валлерстайн попытался преодолеть этот парадокс, размышляя о нестыковках в наименовании «средний класс»[30]. Он возводил его к апокрифическому сюжету о том, как буржуазия мобилизовала усилия для низвержения формального господства аристократии, расширила сферу финансовых операций и сделала тем самым возможными чудеса современного мира. Валлерстайн изложил этот сюжет в его имущественном эквиваленте – как историческую эволюцию от характерного для феодалов стремления получать рентный доход к промышленному способу получения прибыли. В действительности подобная историческая последовательность имела в целом кратковременный характер и зачастую вела в ином направлении. Каждый капиталист стремился трансформировать прибыль в ренту, которая приносила более высокий доход, нежели тот, что позволял получить подлинно конкурентный рынок. Капитализму никогда не было свойственно широко распространенное частное предпринимательство, поскольку капиталисты структурно вынуждены максимизировать свои прибыли. Соответственно, они всегда находятся в поисках монопольного положения и преимуществ, обеспечиваемых владением собственностью. В художественной литературе и политической теории (Валлерстайн приводит ряд примеров от романа Томаса Манна «Будденброки» до появления новой аристократии в Египте XIX века) успех капиталистов в обнаружении этих позиций и преимуществ и последующее установление их привилегий считались воплощением предательства буржуазии – ее якобы имеющего место отказа брать на себя ту предпринимательскую функцию, которую буржуазии предписывает капитализм.