Царь горы [СЛЭШ 18+!]

Особняк на Кэмпден-хилл был словно предназначен для торжественных собраний. Сверкающая столовая, заполненная людьми, казалась теперь подходящей, когда повсюду слышались разговоры и смех. Жемчужные тона, преобладавшие в интерьере, перестали казаться стерильными, хотя Гарри по-прежнему считал, что обстановка больше приличествовала музею, чем жилому дому. У отделанного белым мрамором камина возвышалась огромная дизайнерская ель. Серебристые банты и белые восковые свечи оттеняли зелень аккуратных лап, и Гарри даже заподозрил, что их подстригли, равняя длину веток. Ему частенько хотелось мстительно пообрывать ей пару иголок, чтобы она не выглядела такой уж причёсанной. Накануне прибытия гостей Гарри украдкой подошёл к ели и потрогал её острые и пахучие иголки. Выдернув одну, он раздавил её между пальцев и поднёс к носу. Запах хвои вскружил ему голову. Тогда Гарри сжал целую веточку, где кончики пожелтели. Иголки судорожно впились ему в ладонь — Гарри отпустил ветку — иголки выглядели тусклыми и помятыми. Ёлка была вделана в постамент, снабжаемый водой и питательными веществами — она ещё пахла, но отрастить новые иголки ей было уже не суждено. И Гарри, отчего-то погрустневший, оставил мёртвое дерево в покое.

Синдикат принял семью Уизли радушно. Поделив сферу влияния в Банглатауне и договорившись о взаимовыручке, Гарри протягивал руку каждому из рыжих парней всего лишь с осторожностью, вниманием и без неприязни.

— А где Перси? — спросил он мистера Уизли.

Глава семьи и бровью не повёл, рассказав, что Перси уехал по делам в Америку.

Вечер до последнего был мирным. Джинни, Тонкс и Гермиона остались на вечере единственными женщинами и поэтому были окружены целой толпой кавалеров, вынужденные танцевать то чинно, то расслабленно, то с кокетливо-усталым видом, чтобы развлечь разномастную толпу собравшихся. Тонкс была уже занята и поэтому никто всерьёз не претендовал на её внимание, Джинни с предупредительной вежливостью препоручили Гарри, и тот вынужден был развлекать её целый вечер. Девушка, как оказалось, интересовалась футболом, и Гарри, постоянно возвращаясь мыслями к встрече с Северусом, охотно поддержал разговор, а в свете новоприобретённых знаний он выглядел почти что знатоком и настоящим поклонником этой игры. Джинни, очарованная его галантностью и, как ей казалось, общими интересами, разрумянилась и много улыбалась. Её точеное личико было удивительно привлекательным: миндалевидные голубые глаза, тонкий нос и полные, очерченные губы; несмотря на высокий рост, она была не только стройной, но и изящной, — Гарри тут же увидел, что она была из тех девушек, которым оборачиваются вслед, просто чтобы полюбоваться. Её заметная, полновесная красота не оставила его равнодушным. Он говорил с ней, но больше позволял глазам получать удовольствие — только удовольствие это было ленивым, как если бы он любовался картиной в музее. Гарри несколько раз пригласил её на танец, счёл её славной, очаровательной, умной — чудесной девушкой — и ни капли не заинтересовался ею. Ему было приятно её общество, и Гарри был даже нежнее и заботливее обычного, когда действительно пытался увлечь девушку. Только вот немного опечаленный, задумчивый и ласковый, Гарри вскружил ей голову, даже сам того не подозревая. Любовь сделала его самоценным, то, что он хранил в своём сердце, само по себе превратилось в некое божественное начало. Джинни тут же заметила в нём тайну, которая часто является причиной первоначального интереса. Гарри показался ей серьёзным и глубоким — бесконечным, загадкой без ответа, в его глазах она увидела цельность, которая неожиданно сочеталась с его деловым чутьём и хваткой, и этот сложный узор его характера заставил её не на шутку увлечься.