Письма с Первой мировой (1914–1917)

С названием Ириночка у меня связывается не представление о какой-нибудь определенной личности, а вообще представление о моей семье, семейном уюте, своем угле, о тепле и радости личной жизни. К этому я тянусь всей своей душой, по этому счастью я изголодался… Ириночка пока, к сожалению, для меня почти только символ, и такой она для меня, конечно, останется до тех пор, пока я не поживу с ней и не послежу за ней хоть немного времени, т. е. вероятно, скоро.

С громадным интересом я разглядываю снимки с Ириночки, читаю твои описания, – но нет и не может быть конкретного представления о ней, нет непосредственной личной связи. Понятно ли тебе это? Или ты и в этом увидишь известный недостаток нашей «мужской психологии», изъян нашей души? Хотелось бы, чтоб нет. Мне же так хочется к вам, хочется, наконец, пожить семейной жизнью…

Мне всё кажется, всё больше убеждаюсь в том, что по существу вы, тыловые, совсем не понимаете нас, фронтовых, что наши настроения и переживания вам совсем, совсем чужды. Особенно поразило меня это сознание, когда я в начале февраля возвращался сюда из отпуска. Но и сейчас временами, как и прошлой осенью, я подтверждаюсь в этом мнении.

Я уже давным-давно перестал писать о себе и своей жизни здесь, редко когда нечаянно ударюсь в гражданственность. Мои письма полны тобой, твоими переживаниями, полны Москвой. Это почти сплошной отклик на твои письма. Но как давно я не находил в твоих письмах вопросов обо мне, моей жизни, малейшего даже отклика на мои намеки о цинге, недостаче во всем здесь! Это не упрек. Бог сохранил меня от одностороннего понимания. Но я констатирую факт: мы сами по себе, наша жизнь и переживания вам чужды, недоступны.