О себе. Автобиография, сценарии, статьи, интервью

Чувствуется какое-то бессилие (или неумение), а вполне вероятно, что и тщательно скрываемое нежелание отказаться от того, чем мы жили в течение 45 лет. Коммунистическая идеология, в том числе и в тех случаях, когда она не была исповедуема, сформировала если не образ жизни, то способ жить. И способ изготавливать пирожные, которые лежат тут перед нами на тарелочке. Она отпечаталась на всех и на всем. Достаточно выйти на улицу, посмотреть, как мы выглядим, как двигаемся, как живем.

Т.С. Но если взглянуть на дело с другой стороны, то приходится признать, что нельзя отбросить собственную жизнь, которая была связана с этой зловещей реальностью. Твои первые документальные ленты: “Фотография” (я ее недавно смотрел), “Из города Лодзь”, “Рефрен” – показывают жизнь обычных людей как продолжение рода, традиции, обычаев, как некое постоянство, вопреки окружающему их социальному кичу. Мы отказываемся от годами практиковавшихся ритуалов: Женского дня, Первого мая и т. д. Раньше мы ими пренебрегали, но тем не менее существовали в системе, деталями которой были и эти праздники. И чувствовали себя свободно. Я чувствовал.

К.К. А нынче все легко удается заменить: вместо 1 мая – 3 мая! Вместо гражданского бракосочетания – венчание! Все как до войны. Это на самом деле серьезная проблема: отказаться от того, что было, значит отказаться от самого себя. А я хочу себя себе оставить.[56]

Т.С. Ну, тогда я сделаю сейчас еще одно роковое признание. Когда я смотрел по телевизору акт роспуска ПОРП, я, который никогда в жизни не только не состоял, но и не сочувствовал партии, – не испытывал ликования, не торжествовал, а, наоборот, пребывал в состоянии близком к грусти. Дело, разумеется, не в партии как таковой. Дело совсем, совсем в другом: это был конец игры, в которой мы все принимали участие. Притом игры проигранной: утрачены иллюзии, похоронены надежды. Вот ведь что, строго говоря, оставила по себе ПНР.

К.К. Я стеснялся признаться в подобных чувствах. Однажды моя сестра, убежденная антикоммунистка, проговорилась, что во время церемонии, о которой ты вспомнил, когда запели: “Это есть наш последний…”, у нее на глаза навернулись слезы. И я вдруг понял, что и сам был в этот момент в состоянии близком к этому. Мы не любили этот мир и не хотели его, но мы в нем жили. Если мы будем стыдиться того, что существует некая ниточка, на которую нанизаны все прошедшие годы, и перережем ее, образуется пустота. И окажется, что все, что мы до сих пор пережили, ничего не стоит, потому что прошлого попросту нет. Не станем забывать, что ощущение постоянства, продолжения необходимо всем. В том числе и тем, кто в последние годы сидел по тюрьмам и интернатам[57], тем, кто встречался друг с другом на конспиративных квартирах, где что-то печаталось, говорилось, пелось. Они тоже имеют право на связь времен. И они тоже должны ощущать утрату. Не потому ли все слышнее делаются ветеранские воспоминания?