А. С. Хомяков – мыслитель, поэт, публицист. Т. 1 [litres]

Свое расследование о. Павел обобщает так: «Или Хомяков под давлением каких-то посторонних учений в то время, вообще далекое от церковности, не сумел выразить истинно православной веры своего сердца, или же, напротив, он старался, хотя и не вполне сознательно, прикрыть неправые убеждения своего ума красивой, но двусмысленной одеждой полуцерковных формул». Словом, если бы Хомяков был сознателен вполне, то «прикрыть неправые убеждения» и создать иллюзию своей церковности ему, вероятно, удалось бы, но он не слишком преуспел в этом, и о. Павел без труда распознал в нем замаскированного социалиста и протестанта, обнаружив повсюду лишь греховное «самоутверждение человеческого “Я”». Чувствуя то «привкус имманентизма», то его «запах», Флоренский волнуется: «…эта игра поверхностных тонов, блестящих, но не субстанциальных, и потому меняющихся и изменяющих свои очертания при малейшем повороте головы, не дает устойчивого содержания мысли и оставляет в сердце тревогу и вопрос». Отвечает на этот тревожный вопрос – о церковности Хомякова – о. Павел чаще всего вопросами же, но ясно, что эти недоуменные вопрошания есть лишь риторическое плетение словес, подводящее к выводу: «хомяковство» – не что иное, как «имманентизм, который составляет существо протестантизма, хотя и в неизмеримо усовершенствованном виде». Но могут ли и Новый Завет и все христианство предстать чем-то иным, как не «пучиной альтруизма», «системой о пустом месте» при «безоговорочной приверженности платонизму», которую прослеживает у Флоренского С. Хоружий?

Для Флоренского богословие Хомякова кажется «виртуозным пустословием» по той же причине, по какой для иного «человека дела» видится таковым поэзия. Он просто глух к нему, как бывает иногда даже очень одаренный мастер, например В. Набоков, совершенно глух к музыке. Глух и из-за отмеченной выше «приверженности», и из-за естественнонаучного склада ума или, как сказал бы Хомяков, из-за своего «кушитства». Чуждо Флоренскому и то рыцарское отношение к Церкви, которое увидел в Хомякове Бердяев и которое, думается, еще не до конца оценено нашим церковным сознаньем. Хомяков был человеком праведной жизни. Его богословие, по словам прот. Г. Флоровского, имеет достоинство свидетельства. И мне не кажется невозможной постановка вопроса о канонизации Алексея Степановича, которому, по словам Ю. Ф. Самарина, «давалось логическим уяснением той или другой стороны церковного учения одержать для Церкви решительную победу».