А. С. Хомяков – мыслитель, поэт, публицист. Т. 1 [litres]

В принятии же реальности от Бога как данной, а не человеком творимой, нет вообще ничего специфически христианского: принимать, смиряться и благодарить способен и «иудей», и «эллин». Для такого принятия вовсе не нужен Богочеловек, не нужны Вифлеем, Голгофа и пустая гробница в саду Иосифа. Вообще, «принятие реальности от Бога данной» – с учетом того, что эта реальность, включающая и мир, и нас самих, непоправимо повреждена – есть путь, прямо противоположный христианскому пути спасения, которое начинается именно с неприятия реальности, ставшей в результате человеческого отречения от Бога реальностью разрыва с Ним и потому реальностью неизбежного греха, тления и смерти, с вопля о спасении как об избавлении от такой реальности и даровании реальности иной: «…нового неба и новой земли, на которых обитает правда». Но эта иная реальность спасения, данная человеку и созидаемая в нем Богом через Церковь, есть реальность-как-задание, иссякающая до полного исчезновения без поддельного и всецелого человеческого усилия, т. е. именно «человеком творимая». Царство Божие не только дано, но, по слову Евангелия, должно быть еще и взято как неприступная крепость; творимое в человеке Духом Святым, оно должно быть непрестанно творимо и самим человеком. Спасение есть богочеловеческое творчество, без которого «смирение и благодарение» – лишь фарисейский самообман.

Уничижение во имя «смирения» творческого человеческого начала, когда речь идет о человеке, «живущем в Церкви», как сказал Ю. Самарин о Хомякове, отрицание за верующим права говорить от сердца без оглядки на авторитеты происходит из неверия в то, что в сердце этом может пребывать Бог. Но это неверие не только в спасение, но и в Бога, который есть любовь, а, следовательно, и воспринят может быть лишь любовью, т. е. в высшей степени «имманентно». Будучи последовательным, Флоренский, как и иудейские богословы I века, должен обвинить в «имманентизме» и Христа, а в евангельском утверждении о том, что Царство Божие внутри нас есть (т. е. имманентно нам), видеть лишь соблазнительную ложь, фигуру речи, за которой не стоит никакой «объективной реальности». Да и можно ли по-настоящему уверовать в Богочеловека, когда не веришь в человека? Верно и обратное: нельзя поверить в человека как в абсолютную ценность, в царственное величие его призвания, не веруя во Христа.