«Мы жили в эпоху необычайную…» Воспоминания
- Автор: Левис Мария Михайловна
- Год: 2016
- Язык: русский
- Год: Кабинетный ученый
- ISBN: 978-5-7525-3068-5
- Жанр: Биографии и мемуары
Электронная книга - ««Мы жили в эпоху необычайную…» Воспоминания». Краткое содержание книги:
Написанные без затей, как пишутся все личные дневники и письма, адресованные прежде всего близким, эти воспоминания полны удивительной энергией жизнелюбивой натуры рассказчицы, не просто принимавшей все, что ни пошлет ей век, но словно бы выступавшей этому всему навстречу.
18 августа 1975 года
Вот я опять в городе.
Не сиделось мне в Ольгине — и холодно, и неуютно, все не то. А что для меня «то»? Только очень привычная обстановка, очень привычный узкий круг людей — тоже привычных — близкие или родные моих уже ушедших близких или родных людей; вот и все, чем я живу, да еще книги, а главное, воспоминания, которые преследуют неотступно.
Итак, среди учителей этого периода нужно упомянуть А. М. Евлахова — молодого тогда магистра, специалиста по западной литературе. Он знал иностранные языки, но дурно произносил по-французски. Мы часто передразнивали его произношение: «Ке сеж? — сказал Монтень» (То есть que sais-je[16]).
Он заставлял нас писать «умные» сочинения. Помню одно, написанное мною на афоризм Bohme — «С ростом тела съеживается душа». Я быстро построила сочинение на утверждении, что потому, мол, душа съеживается, что в данное время нет достаточных социальных условий, чтобы она не съеживалась, а, наоборот, развивалась и расширялась. А вот с наступлением социализма все будет иначе — душа будет расти вместе с телом и достигнет доступного ей совершенства и широты.
Возвращая мне мое «творение», он презрительно сказал: «Примитивно, в духе вульгарного социологизма» (или что-то в этом роде). Вероятно, он был прав, но я огорчилась и обиделась. А было мне всего 15 лет, и мне очень хотелось, чтобы все произошло так, как я написала.
Я встретилась с А. М. Евлаховым позже, только в 1935 или 1936 году, в Ленинградской консерватории, где он преподавал вокалистам итальянский язык, а я работала там же в библиотеке, в кабинете иностранной литературы. Его сын был тогда уже начинающим композитором. Конечно, мы не сразу узнали друг друга. К тому времени прошло больше тридцати лет, что мы не виделись. Он за этот период успел окончить еще один вуз — медицинский. Заинтересовался сперва психологией, а потом и вообще медициной, даже вел прием как психиатр в одном из специальных лечебных заведений, да еще и преподавал итальянский язык. Я же кончила историко-филологический факультет, имела за спиной порядочное количество лет педагогической и музейной работы и трехгодичную ссылку в Восточную Сибирь. И теперь, по возвращении, работала там, куда взяли.
Если не ошибаюсь, он умер во время Отечественной войны (в блокаду?). В начале блокады он приходил к нам в кабинет и читал небольшие «новеллы», посвященные тяжким переживаниям блокадников (до отъезда консерватории в эвакуацию в Ташкент). Я же прослушала у него курс грамматики итальянского языка, что было необходимо для переводов с итальянского, которыми мне приходилось заниматься. Так что и в эти годы мы находились в тех же отношениях учителя и ученицы, как и прежде. Но о моем злосчастном сочинении в школе я не говорила, хоть и хорошо его помнила, а он, конечно, ничего не помнил, хоть из вежливости и утверждал обратное.
Еще у нас был талантливый молодой преподаватель физики Даниил Александрович Александров — подававший большие надежды ученик Хвольсона, отец известного ныне математика, бывшего ректора Ленинградского государственного университета Александра Даниловича Александрова. И внешность у него была привлекательная. Так что некоторые из учениц были в него влюблены, да и он увлекался некоторыми из девочек.
Я, явная гуманитарка, физику как-то не понимала до конца, и хотя вызубривала добросовестно все, что могла, и отметки получала отличные, но у опытного педагога, каким был Д. А., обо мне сложилось определенное мнение.
Помню, осенью 1906 года я отвечала ему в кабинете какой-то раздел физики. По семейным обстоятельствам, о которых расскажу позже, я пропустила часть курса, и теперь он меня экзаменовал отдельно.
Он предложил мне рассказать о динамо-машине. Я бодро отрапортовала все, что выучила. Он сидел в кресле и слушал меня, не прерывая, не задавая ни одного вопроса, сложив руки на груди. Наконец я остановилась. Сказать мне больше было нечего. Он помолчал еще, а я самодовольно подумала: здорово я отвечала, даже вопросов не задает, наверное, очень доволен. Тут он улыбнулся и сказал: «А знаете, Левис, вам бы на юридический факультет в университет поступить», — и поставил пятерку. Пятерка — это хорошо, — подумала я, но при чем тут юридический факультет? Он-то понимал — при чем.
28 октября 1975 года
Вот опять перерыв в моих записях. И знаю, что времени мне остается немного, и надо спешить, если хочу выполнить обещание, данное Джаночке и ее детям, — оставить свои воспоминания, которыми они интересуются. Но как-то не всегда могу сосредоточить свое внимание на прошлом, да и память часто отказывает — вдруг забуду что-то, кажущееся мне очень важным, а спросить уже не у кого, все мои современники давно покинули этот мир. А письма старых друзей за те годы, которые я описываю, все были забраны в 1930-м году и, конечно, пропали безвозвратно. Так жаль мне их! Многое они могли бы мне напомнить.
16
«Что я знаю?» (франц.).