Личная корреспонденция из Санкт-Петербурга. 1857–1862

В течение короткого времени разразилась еще одна гроза. Барон поведал мне, что принято распоряжение, согласно которому, процентная ставка в кредитных учреждениях должна быть снижена с четырех до трех процентов[365]. Великий князь Константин, а это значит, император, присоединился в (Государственном — В.Д.) Совете к меньшинству. К меньшинству, которое именно как раз и хочет этого снижения, принадлежат министр финансов[366], министр внутренних дел[367], Петр Мейендорф и др. Опасный эксперимент. Барон качает головой. Я говорю Вам, здесь во всех областях творится чудовищный беспорядок. При этом еще и ругань на императора, подобно которой никто никогда не слышал. У нас даже был небольшой мятеж. Корпус черкессов, императорская лейбгвардия[368], был недоволен своим шефом, князем Багратионом[369], так как тот хотел отнестись к ним как к обыкновенным солдатам, назначив им определенный час для еды и приказав им быть в казармах в 10 часов вечера. Это не понравилось людям, которые, с одной стороны, привыкли к свободной жизни, а, с другой — будучи сыновьями благородных горских народов, наслаждались офицерским званием и служили не по принуждению, но по свободной воле. Во вторник, ровно две недели назад, 7 июля, когда великий князь Константин возвращался из Стрельны, весь корпус выступил к Мраморному дворцу[370], желая поговорить с (Его — В.Д.) Императорским Высочеством. Великий князь, который был уже извещен, вызвал для разговора одну депутацию. Она появилась, все вооруженные своими кинжалами, саблями, кремнями. Вначале великий князь резко напустился на них, но постепенно стал мягче, пообещал рассмотреть дело, затем отправил их в казармы, а на следующий день — в лагерь в Красное Село; что произойдет дальше, пока никто не знает. Пока что императору было сделано донесение. Решение ожидается. Повторю Вам, дорогие Шлёцеры, тут творится кутерьма; я могу это сказать, поскольку это письмо возьмет с собой один знакомый, иначе я бы этого не желал писать; и никому кроме как Вам. Конечно, я ничуть не верю в революцию, баррикады, дворцовые заговоры и тому подобное — но старая закваска замешана таким образом, что первым делом обнаруживается самое плохое — и это происходит сплошь и рядом. Все делается шиворот-навыворот: хотят экономить, поэтому отправляют в отставку офицеров и чиновников; но таким преднамеренным увольнением раздосадованная после неудачной войны[371] армия и чиновничество будут деморализованы еще больше, чем даже сейчас. Хотят отменить крепостное право, но не знают, как. Одна интрига следует за другой. Предыдущий император[372] мог делать все, что захочет; по меньшей мере, до 1854 г. он имел над собой нимб могущества, перед его силой, решительностью преклонялись, его жесткие и резкие распоряжения считали совершенно естественными. Русский испытывает потребность в жесткой руке. Сейчас же все по-другому. Сейчас всё говорят о мягкости и кротости, поскольку сам император мягок и кроток. Даже если он и позволит повести себя жестко и отдать суровые приказы, один офицер посмотрит на другого и спросит: «Что это ему вдруг пришло в голову? Прежний[373] — так тот мог так поступить, а этот-то?» Вот так и получается та брань и резкое порицание, о которых я писал тебе еще до моего путешествия, но с тех пор все это увеличивается семимильными шагами. Все подвергается нападкам и, так как едва ли найдется общество, кроме петербургского, которое было бы так лишено своего собственного мнения, проявляются поразительнейшие враждебные выпады: то набрасываются на Адлерберга[374], Баранова[375] и окружение императора, то на его пристрастие к охоте. Офицеры сделали наброски в ресторане «Dusseaux»[376], например, медведь с Высочайшей головой[377], а под этим: «Qui va à la chasse, perd sa place[378]». В финансах, по-видимому, что-то не в порядке. Брок уже десять раз должен был уйти; но все никак не находится преемник. Уже перепробовали всё возможное, думали уже даже о старом Меншикове. Почему? Потому что он считается весьма смышленым — поэтому должен быть и хорошим министром финансов! Но он не соглашается.