Вторая жизнь Марины Цветаевой. Письма к Анне Саакянц 1961–1975 годов

Относительно Орла — не рыдайте ночью в подушку: Вы молоды и прелестны, этим все сказано, а меня он еще не видел, и не знает, какое разочарование его ждет после эстонской деревни…

За Чехова[179] очень благодарна — у меня нет, конечно: откуда бы взялось? Я Вас очень прошу — записывайте мои книжные расходы, я этого не делаю, и потом мы можем запутаться в расходах, что мне было бы чрезвычайно неприятно.

Мне очень хочется, чтобы Вы еще раз приехали к нам, но меня дико задерживают («в смысле располагать» собственной мансардой) почтенные гости (не из породы «идеальных» — мечты Ады Александровны!), которые и сами не едут, и другим не дают. Их нельзя ни с кем «смешивать» ради их удобства; как только выяснится с ними — напишу, может быть, выкроите тогда несколько деньков, поскольку, говорите, время есть. Помимо «почтенных» ожидаются еще одиночные визиты женского пола, с которыми (визитами?!) Вы, в крайнем случае, сможете посуществовать в одной комнате: Адины или мои, или наши общие приятельницы, все милый и болтливый народ, который Вам — если с кем-нибудь совпадет — не помешает отдохнуть и погулять.

Довезли ли Вы ландыши, или они осыпались еще по дороге?

Цветут луга — но плохо, бедно — слишком сухо, жарко было, повыжгло. Зато в тенистых местах, на лесных полянках ромашки хороши. Гуляем мы мало, но одну хорошую прогулку сделали — на пароходике в сторону Алексина[180]; побывали в двух бывших имениях — разорение, запустение, дивные липовые аллеи — под самые небеса деревья! и та же картина — превратившиеся в шиповник розы, и превратившиеся в болота пруды — странно, грустно, вспоминается Бунин[181]. А главное — главное — что никакой «младой жизни»[182] не наблюдается на старых развалинах и как-то всё впустую.