Милая Анечка, только вчера отправила Вам какую-то сомнительную открытку — то ли писала Вам, то ли не писала в ответ на рецензию Твардовского[144] — плодом этих горестных раздумий и явилась открытка, а сегодня получила следующую Вашу весточку, и опять надо утомленному лентяю браться за перо. Чем мне за семь верст киселя хлебать — учитывая, что опять дождик — до почты, где прямая связь с Москвой только что-то около двух неудобнейших часов в сутки, а остальное время надо пытаться «связаться» через Калугу, может быть, проще будет Вам послать мне телеграмму? Хорошо было бы, чтобы Вы ее дали, узнав у Орла, до какого числа он будет в Москве и вообще желает ли меня лицезреть в этот заезд. Он мне писал, что будет в Москве в июне. Отменяет ли его майский — возможно, скоропалительный заезд в Москву июньскую поездку? Мне ведь отсюда выбраться не так быстро, и нужно было приехать ближе к концу месяца, и если Орлов приедет на 2–3 дня, мы рискуем с ним разминуться. А вообще-то я, конечно, рада буду его повидать, он много сделал для маминой книжки и многое принял близко к сердцу, что не так-то часто встречается у людей пожилых и многоопытных!
Насчет «живописаны»: я Вам дала все сведения по этой строке[145] — черновые и беловые варианты (беловой Вы, по-моему, сами видели), с Вас и спрос. Макаровские же и Орловские соображения по этому поводу мало меня интересуют[146]. Только на моей памяти (Вас еще тогда на свете не было) одного из гослитовских редакторов сняли-таки с работы за замену пушкинской «птички божьей» (не знающей ни заботы, ни труда)[147] «птичкой вольной». Дело было в 23-м, фамилия пострадавшего — Калашников (и Пушкин).
Относительно Вашего приезда: разбивайтесь в лепешку, но не откладывайте — вдруг что-то помешает Вам или мне! Надо непременно застать хоть хвостик ранней весны, соловьев, цветение сирени, разнообразие оттенков молодой листвы, пока она не смешалась еще в одну сплошную, общую и ничью, зелень. И меня надо Вам застать, пока я еще несомненно жива, и прогрессирующий идиотизм не завладел мною окончательно.
Увы, после маминой смерти, и более близкой по времени и пространству (когда мама умерла я ведь сама была «по ту сторону») — смерти Бориса Леонидовича я твердо убедилась в том, что и сама непременно умру. Раньше, даже на самом краешке жизни, я не задумывалась о том, что и мои дни сочтены. А теперь знаю, что прожито уже много-много, осталось мало-мало, и надо торопиться. Торопиться же что-то не хочется.
Сейчас цветут вишни, сливы, черемуха. Я уже несколько раз навещала домик маминого детства — и очень хорошо, т. к. «отдыхающие» еще не наехали (домик на территории Дома отдыха) и было пустынно и тихо. Вокруг дома растут четыре высоченных ели, когда-то посаженные дедом в честь четверых его детей[148].
Побывала и на могиле Борисова-Мусатова (он умер в этом же цветаевском доме и похоронен неподалеку)[149]. Там чудная скульптура Матвеева[150] — и какой вид на Оку![151]
Целую.
Ваша А. Э.
23
20 мая 1961 г.[152]
Милая Анечка, не надо так буквально принимать мои слова — савана я еще себе не приготовила. И вообще есть мысли, которые лучше держать при себе, потому что разъяснять их трудно, а комментариев они, очевидно, требуют. Я Вам скажу только, что пока близкие — живы, смерть — понятие отвлеченное. Когда она начинает косить вокруг тебя, то ты убеждаешься в реальности того, что всегда знал, но — исподволь. Но, конечно, говорить об этом так же некрасиво, как и «быть знаменитым». Иногда невольно думаешь вслух — как говоришь во сне; что поделаешь! Я все чаще говорю и делаю глупости, увы, наяву.
Тонкие нюансы произношения старо- или новомосковского все равно не спасают «гагаринского» стихотворения[153]: сьрать ли, сърать ли, все равно нехорошо, еще хуже знаменитого Маяковского примера «Мы ветераны, мучат нас раны»[154].
В мае я, вероятно, приеду, на днях, ненадолго, за деньгами в основном.
Никакие «живописаны» я «спасать» не буду, ни совместно, ни приватно. Печатать стихи умерших поэтов надо строго по тексту, без измышлений и предположений — на последние, в крайнем случае, существуют комментарии. Текст Вы видели, могу показать еще раз — и в беловом, и в черновом варианте. Орлову ни черта показывать не буду — Вы редактор, Вы и барахтайтесь; да еще редактор «классики». Учитесь обращаться с текстами как следует с молодых ногтей и не поддаваться инородным влияниям.
вернуться
143
Печаталось: С98. С. 176–178; В2. С. 109; Громова. С. 619–620, во всех изданиях — с сокращениями.
вернуться
144
См. коммент. 2 к письму 21 от 15 мая 1961 г.
вернуться
145
См. коммент. 2 к письму 17 от 19 апреля 1961 г.
вернуться
146
Александр Николаевич Макаров (1912–1969) — один из самых влиятельных критиков 1960-х гг., член Комиссии по литературному наследию М. Цветаевой, считал, что Цветаеву «необходимо ввести в литературный обиход» и «не только ее имя, но и творчество», но в то же время он утверждал, что «широкой популярности ее стихи не завоюют, им скорее не „настанет свой черед“, а прошел черед», ибо для нее свойствен «крайний индивидуализм, сознательная глухота к общественным вопросам, народным нуждам, воспевание плотских радостей, любви и гибели» (В2. С.143). Он и В. Н. Орлов полагали, что надо читать: «мною ж вы описаны». В публикации сохранился цветаевский вариант: «живописаны».
вернуться
147
Четверостишие из поэмы А. С. Пушкина «Цыганы». Редактор Калашников убрал слово «божия» из пушкинского текста в 1923 г., вероятно, опасаясь гнева цензуры: упоминать Бога в те времена не рекомендовалось, так как велась антиклерикальная кампания.
вернуться
148
И. В. Цветаев любил Тарусу, там им была арендована дача «Песочное», где начиная с 1892 г. каждое лето отдыхала семья. Вокруг дачи он высадил четыре ели в честь рождения каждого из своих детей. Рассказывают, что в 1941 г. произошла почти мистическая история: сразу после гибели Марины Цветаевой в Елабуге засохла ее ель в Тарусе. Эта история легла в основу рассказа А. И. Цветаевой «Елка».
вернуться
149
Виктор Эльпидифорович Борисов-Мусатов (1870–1905) — художник, живописец, воспеватель дворянских усадеб. С 1905 г. жил в Тарусе. Дача с осени 1903 г. пустовала, так как И. В. Цветаев вместе с семьей из-за болезни жены несколько лет подряд проводил за границей. Он, возможно по просьбе В. Д. Поленова, предоставил дачу для жилья семье Борисова-Мусатова. Виктор Эльпидифорович собирался прожить там до ноября. Видимо, художник хотел закончить работу над картиной «Реквием» именно в Тарусе. Однако этому не суждено было сбыться: 26 октября (8 ноября н. ст.) 1905 г. его не стало. Могила для художника была устроена не на городском кладбище. Его похоронили недалеко от дачи «Песочное», на высоком берегу полюбившейся ему реки Оки (так называемый Мусатовский косогор). Неподалеку находится кенотаф (надгробный памятник в месте, которое не содержит останков покойного, своего рода символическая могила) Марины Цветаевой.
вернуться
150
На могиле В. Э. Борисова-Мусатова в 1910 г. установлен памятник работы его однокашника скульптора Александра Терентьевича Матвеева (1878–1960), представляющий собой постамент из красного гранита, на котором высечена фигура спящего мальчика («Уснувший мальчик»). Существует легенда, что Борисов-Мусатов сильно простудился после того, как бросился в Оку спасать тонущего мальчика. На торцевой части постамента вырублено: «1870–1905»; на лицевой: «Борисов-Мусатов» и православный крест.
вернуться
151
«Этот дом цветаевский я — тем же или следующим летом — сфотографировала, — вспоминала А. А. Саакянц. — Потом его уничтожили. Остатки фундамента пошли под танцплощадку. С той поры Ариадна Сергеевна больше никогда туда, в Песочное, не ходила» (С88. С. 106).
вернуться
152
Печаталось: В2. С 110, с сокращениями.
вернуться
153
См. письмо 25 с «гагаринскими стихами» от мая-июня.
вернуться
154
В. В. Маяковский в статье «Как делать стихи» (1926), адресованной начинающим поэтам, привел пример неудачной строки стихотворения Эмиля Верхарна «Мор» в переводе В. Я. Брюсова (опубликованного в журнале «Наши дни»): «Мы ветераны, мучат нас раны». Маяковский несколько неточно цитирует стихотворение: «Матушка смерть! Это мы — ветераны. / Старые, дряхлые, мучат нас раны».
