Нора, или Гори, Осло, гори [litres]

Они общались у меня за спиной. Все это время. Мне хотелось собрать всю боль воедино и отправить ее в Осло. Прижать Нору к стенке и хорошенько встряхнуть. А что потом? Что я буду делать, стоя там перед ней, ниже на целую голову, с искаженным злобой лицом? Единственное, что я могла сделать, – это написать ей. Писать я умела. Ноутбук лежал рядом со мной на кровати, я потянулась и достала его. Адреналин бурлил в крови. Я кликнула на ее аккаунт. Уставилась на ее лицо. Это было бы неправильно. Это было неправильно. Я не имела никакого права так поступать. Что это изменит? Редко что-то заканчивается из-за нажатой клавиши. Нора улыбалась в черно-белом цвете, я чувствовала, как в груди сверкают молнии, тяжелые и безжалостные. Внутри что-то опрокинулось.

И я вторглась на норвежскую территорию. Выпалила из пушек, начиненных свиной кровью. Пушек отчаяния.

Привет, – написала я. – Не знаю, какие у вас с Эмилем отношения и планы на будущее, но, по крайней мере, у него больше нет хламидий. Насколько мне известно. Я не хочу вставать между вами. С наилучшими пожеланиями.

Я нажала «отправить», и это оказалось очень просто. Без всяких драм. Мне хотелось умереть. Может, я уже была мертва. По крайней мере, подобно Анне Хеберлейн, я не была жива. В завершение я отправила Эмилю фото Норы в народном костюме с припиской: «Для папки „Мастурбация“» – и пошла спать.

Утром в субботу я проснулась рано. Небо было белым. Я зажмурила глаза. Это мне не приснилось. Нора звонила Эмилю. Я ей написала. Злость внутри меня прорвалась наружу. Она запачкала человека, который не заслужил столкновения с моей уродливой субличностью. Я встала с кровати и вышла в кухню. К счастью, посуду я накануне не била. Было тихо. Мышцы онемели. Я достала кофе, тарелку, ложку. Стыд рвался наружу. Подступал к горлу. Можно ли загладить мою вину? Заколоть кого-нибудь и принести в жертву богам? Отсечь часть собственного тела и надеяться на искупление? Поев, я поехала в Веллингбю просить прощения. Мимо проносились Сёдермальм, Васастан, Фредхэль, мост Транебергсбрун. Потом начались пригороды. Нора была на пять лет младше меня. Совсем юная. Она работала в детском саду. На фотографиях, снятых другими люди, она обычно была навеселе, иногда неловко стояла с краю группы хорошо одетых норвежских молодых людей, у чьих ног лежал весь мир. Опубликованные ей самой снимки были артистически-расплывчатыми, засвеченными (видимо, у Норы были эстетические амбиции): цветы в горшках, освещенные вспышкой, ее губы крупным планом, розовеющее небо.