Меж двух мундиров. Италоязычные подданные Австро-Венгерской империи на Первой мировой войне и в русском плену

В Триесте позиция верности Габсбургам наглядно показала себя уже 2 июля 1914 г., когда город отдал почести останкам эрцгерцога Франца-Фердинанда и его супруги. В адриатический порт наследник трона прибыл 24 июня, чтобы достичь Боснии, где он должен был следить за большими военными маневрами, но, как известно, нашел свою смерть в Сараево. В тот же Триест 1 июля вернулось его тело, снова на борту линкора «Viribus Unitis», во время последнего траурного маршрута обратно в Вену. Похоронная процессия из сотен тысяч людей сопровождала от гавани до железнодорожного вокзала гробы эрцгерцога и его супруги[128]. Массовая приверженность этому трауру была подчеркнута градоначальником Триеста: он назвал его «чрезвычайно достойной и поучительной похоронной процессией, в которой приняло участие всё население города»[129]. В начале войны ситуация обнадеживала власти, как в Триесте, так и в Тренто — отовсюду приходили сообщения, где подчеркивалась лояльность населения, даже в кругах, стоявших на позициях национализма, и готовность граждан добровольно предлагать свои помощь властям[130].

Дневники италоязычных солдат помогают понять дух, с которым они уходили сражаться за Австрию. Каждый переживал тот момент, очевидно, по-своему, но проявляются повторяющиеся элементы, а также существенные различия в зависимости от региона происхождения. В записях о первых массовых отправлениях на фронт в дневниках простых солдат Трентино мы не встречаем ту экзальтацию, которую находим во многих мемуарах образованных людей, или же, например, у Э. Дж. Лида, описавшего «августовскую общность»[131]. Более того, сегодня образ Европы, якобы реагировавшей на начало войны волной народного энтузиазма, всё чаще подвергается сомнению теми, кто рассматривал различные региональные и национальные сферы[132]. В дневниках и автобиографиях солдат-трентинцев чаще встречается смятение перед будущим, которое виделось неопределенным и пугающим, боль за насильственное отделение от семьи и родных мест. Вместо энтузиазма — смирение и отчаяние. Марио Раффаэлли, каменщик из Волано, недалеко от Роверето, воссоздал драматические моменты отъезда 1 августа 1914 г., вспоминая слезы родственников, болезненные прощания: «нам все желали скорейшего возвращения, кто плакал, кто кричал, кто столбенел от того, что видел столь пугающую картину»[133]. Еще более впечатляющей является рассказ его земляка Эзекиеле Мардзари, 49-летнего отца семерых детей, ушедшего на фронт 21 мая 1915 г., когда солдатам уже был знакомы ужасы войны: «я упал на землю, почти без сознания, в моей голове возникло огромное зеркало, где я увидел всю мою жизнь», «я больше не жил»[134].