Марина Цветаева — Борис Бессарабов. Хроника 1921 года в документах. Дневники Ольги Бессарабовой. 1916—1925

Странно. Художник втрое выше, чем это можно увидеть сразу, и в то же время врос в землю, может быть, до самого ее центра. Смотришь. Видишь. Знаешь. Приобщение к тайне творчества, искусства — большего, чем можешь осознать. Но прикосновение его — человеческое — вынесла бы так, как прикосновение раскаленным железом к глазам, как какое-то время еще живут люди с ободранной кожей.

Когда кончились пласты рисунков, я замкнуто сказала: «Спасибо. Спокойной ночи». Он ушел принять давно приготовленную ему ванну. А я успела совсем овладеть своим отчаянием и состоянием неофита, введенного за священно неподвижную занавеску. И без усилия, не удивившись его приходу ко мне в комнату (а по времени я могла бы уже и раздеться на ночь — было уже очень поздно), я легко и просто встретила его и, подавая ему руку, отпустила его двумя ело-вами: «Спокойной ночи». Он поклонился (как с разбега). Ушел.

Быстро постелив приготовленное чистое белье, вынула шпильки из косы и, тихо положив их на столик, прилегла подождать возвращения Ел<ены> Вл<адимировны> (кажется, с какого-то концерта). Позвонила Елена Вл<адимировна>. Я впустила ее, шепотом сказала: «Тише, они уже спят» и легла, погасив настольную лампу. Через окно вошел тихий зимний сумрак. Дом чудес заснул.

…Поразительно предельная земная реальность изображений его рисунков, но реальность (не натурализм) преображенная, ставшая легкой, кристальной, как бы уже не материей, не совсем здешней, потому что предел реального перейден. Дальше некуда. Завершенное совершенство мастерства? Плавная, проникшая друг друга духовность тела, телесная духовность. Стихия. Кристалл, горн. Как это трудно все определить, назвать.