Марина Цветаева — Борис Бессарабов. Хроника 1921 года в документах. Дневники Ольги Бессарабовой. 1916—1925
- Автор: Громова Наталья Александровна
- Год: 2010
- Язык: русский
- Год: Эллис Лак
- ISBN: 978-5-902152-83-5
- Жанр: Биографии и мемуары
Электронная книга - «Марина Цветаева — Борис Бессарабов. Хроника 1921 года в документах. Дневники Ольги Бессарабовой. 1916—1925». Краткое содержание книги:
Дан развернутый комментарий, приведены редкие, впервые публикующиеся фотоматериалы.
Точно размеренная неизменная смена часов работы и отдыха не выпускают из своего ритма и отодвигают чувство праздника. Только когда вечером выбирала елки для двух своих палат и от рук не унимается смолистый запах хвои, пришел и праздник.
Утром рано из Долгих Прудов в Москву. Красное, без лучей большое замерзшее солнце в туманных облаках и месяц, ясно видимый одновременно с солнцем. Так никогда не видела. Мороз.
Быстрый обед у Добровых. В 10-й советской трудовой школе первой ступени — на представлении кукольного театра Ефимовых.
Домой к Ефимовым после спектакля собрались в одно время, хотя ехали все порознь. Нина Як<овлевна> на извозчике с куклами и «дядей Горушей», Елена Влад<имировна> и незнакомая Эсфирь на трамвае, я с Ив<аном> Сем<еновичем> и с незнакомым художником на другом трамвае. Очень скоро приехал и о<тец> Павел.
Чужие ушли сразу, меня оставили чай, вино, что-то горячее поесть. О<тец> Павел прочел нам об имени «Димитрий». Хрустальные бокалы, глиняная архаическая чашка, старый фарфор.
О елке и спектакле Петрушек в Реввоентрибунале. Вот куда забрались Баба Яга и Дед Мороз. Тосты. Портвейн с апельсинами. Проводили О<тца> Павла до самого дома. Снег, звонкий мороз. Меня оставили ночевать (было уже поздно возвращаться к Добровым). Иоанн показал мне свои рисунки. (Не все, некоторые отложил в сторону, и Нина Як<овлевна> отодвинула 3—4 листа.)
Утром рано хотела уйти, не разбудив дома Ефимовых. Но Иоанн быстро встал, приготовил чай.
— Ах, хоть в форточку вылезти бы на солнце и на мороз! (с 5-го этажа).
Был как белый медведь в клетке, как птица (очень большая) в неволе или как ребенок, которого не пустили погулять.
Я ушла к Добровым, Иоанн со мною, ему надо было пораньше прийти в Мастерскую. Мы шли пешком самой дальней дорогой, посидели на снежной скамейке и на каком-то церковном снежном дворе — все время в сказочно сверкающем свете морозных искр в воздухе. Видных, когда идешь лицом к солнцу. Он слушал о своих рисунках.
— Говорите. Говорите. А я боялся показать их вам. Я сам заново их вижу.
И согласился со мной, что это не «Узлы любви», а «Игры богов». Не успею сейчас ничего записать — потом. У Добровых.
— Придется нам подраться с Ефимовым — он совсем отнял у нас Олечку.
В Долгих Прудах ждали меня письма — Иоанна, Вавочки.
На елочке в моей комнате в огнях свечей созвала гостей: мама, Иоанн, Нина, Адриан, Павел, Валя, Вавочка, Шура, Алекс<андр> Викт<орович>, Мария Федоровна, Коля, Боря, Володя, Всева, папа, Наташа, Вера, Зина.
Сочельнике Вавочкой встретим у Добровых.
…Когда я пришла в Мастерскую, мы поцеловались с Ниной Яковлевной (она поцеловала меня, я ответила). И тем же движением я потянулась к очень близко стоявшему Иоанну. В ту же секунду я остановила это движение. Засмеялись все трое, в то время как Иоанн спас положение, поцеловав меня в лоб.
Во всяком другом случае это было бы только смешно и забавно, что-нибудь на тему «жест-обличитель». Я сделала это совершенно невольно, без всякого осознания. Ведь нет же привычки целоваться при встрече и прощании. Обычно он целует мне руку.
А-ах, раскачалась, как на трапеции. Звезды вверху, звезды внизу — легко сорваться…
…Трудно было Иоанну показать мне свои рисунки. Только теперь увидев их, я поняла степень трудности. В этот вечер Иоанн и Нина были как бы одно целое, и оба они не были уверены — можно ли показать мне эти его рисунки.
Потом лицо его стало сурово, строго, обострилось светлой четкостью, движения его стали точными, плавными, ритмическими (как в работе в Мастерской быка). Он вымыл руки, принял со стола книги, достал из низкого комода (вроде высокого сундука или стола), достал пласт рисунков. В молчании внятном, как откровение в музыке, вынимал из ящиков пласт за пластом и показывал рисунки, изредка откладывая в сторону некоторые из них. Нина, мельком взглянув на них…
— Да, эти и я не люблю, эти не надо.
Художник Иоанн знал и силу поднявших и растущих крыльев, и все большую глубину ранености, острой, чрезмерной трудности, видения, ведения и человеческой женской боли моей.
Рисунки Иоанна — горн. Переплавляющее пламя, а может быть, и кристальный холод. Раскаленное докрасна железо или побелевшее от мороза, невыносимое для прикосновения к живому телу. Откровение. Подлинность. Искусство высокое — ничего лишнего, все настоящее, совершенное. Не придуманное, а как явленное, как мир возник, как вода от земли отделилась. Линия одним дыханием (движением, без перерыва) возникшая и создавшая целую композицию (иногда сложную) рисунка. Некоторые рисунки явились в две-три минуты, как будто они уже были на бумаге, а художник только выявил, обвел их линией. А в некоторых рисунках не линии, а какие-то не то тени или светы — неуловимо, чем и легко, и ярко так, и точно явлены изображения.