Марина Цветаева — Борис Бессарабов. Хроника 1921 года в документах. Дневники Ольги Бессарабовой. 1916—1925

Париж — как нигде на континенте — проклятое место разгула цивилизованного нахала. О духовном разложении, умирании, гниении эмигрантов. О проклятости эмиграции (оторванности от почвы). Сам он готов здесь издыхать от молчания и голода, но не вернется за границу. Невыносимо и унизительно видеть за границей всю эту гниль — и тамошнюю, и привозную.

В наружности А<ндрея> Белого поражают грация, ритм, изящество и точность движений, и адекватность их с душевными вибрациями, и глаза. Нечеловеческая острота, проницательность и нездешность взгляда, неожиданная детская чистота голубизны и многосложные перемены цвета глаз. «И что-то все-таки (тихонько А<лександр> В<икторович> постучал пальцем полбу) есть… это».

Пришла Вавочка. В церковь проникнуть невозможно, так как много народу. Я ушла в пустую холодную комнату студентов (бывшую комнату Саши Доброва) и не знаю, сколько времени я там была. В темноте, чуть тронутой бледным отсветом снежных окон, помолилась. Никогда еще в жизни не умела так — хорошо было. Пришла за мной Вавочка, обеспокоенная холодом в этой комнате. А из церкви пришла какая-то дама и сказала, что в церкви стало свободнее, люди расходятся по домам, и Шурочка просила сказать мне, чтобы я пришла в церковь. Я и Вавочка пошли. И последние полчаса богослужения пролетели крылатыми мгновениями (очень хорошо).

Бакушинский удивительный человек. Скромный, многострунный, умный. Своеобразной прелести и обаяния некрасивый немолодой уже человек. Чуткая мгновенная восприимчивость и ответность на всякое дыхание творчества, искусства, на всякую мысль. Большой дар внимания, видения. Пригласил нас всех — собеседников, к себе. Мне повторил приглашение отдельно. К 10 часам пришли Лиля, Саша Добров с женой Ириной, Мария Львовна Година с приятельницей, милой дамой, Ольга Ивановна, какая-то бедная учительница. Гости и вся семья сели за белый длинный нарядный добрый и щедрый вечерний стол. Были борщ, кутья с маковым молоком, медом и узваром, рыба, пирожки с черносливом и многое другое. Наш конец был молодой, под председательством старенькой Вавочки: Лиля, Шура, Алекс<андр> Викт<орович>, я, Даниил, Володя, Саша и Ирина.

После ужина зажгли елку — самый высокий на свете, красивый Саша, изящный Даниил (Вавочка сказала, что голова его похожа на голову Байрона с профилем Гоголя, Лиля сказала, что голова его скорее напоминает врубелевского Демона и немного его отца, Леонида Андреева), кто-то еще сказал, что Даниилу можно играть Гамлета без грима, а в кинофильме его сделали бы композитором Листом или, при удачном гриме — Паганини. Все это вполголоса, чтобы не смущать застенчивого Даниила, который совершенно серьезно думает, что он очень некрасив.