Магнолии были свежи (СИ)

Видимо, он все-таки мечтал, чтобы она ушла. Пожалуйста, Мадаленна могла доставить ему такое удовольствие. Она с грохотом повернула стул и так резко вытянула листок из общей кучи, что та чуть не поехала. Гилберт успел подхватить стопку бумаг; когда его рука накрыла ее, Мадаленна дернулась и отодвинулась на другой край стола. Усмешка с его лица пропала, но она только буркнула себе что-то под нос и сказала не задумываясь.

— Пожалуйста, не разносите кабинет.

— Прошу прощения, сэр, это я от нетерпения.

— Так хотите быть агрономом и сажать цветы? — он снова улыбался, но весь ее яд пропал, когда она вспомнила о мистере Смитоне.

— Для меня это многое значит, — глухо ответила она и уткнулась в листок.

— Да, я знаю.

Голос его прозвучал так знакомо, так мягко, что внутри шевельнулось что-то отдаленно похожее на надежду, но Мадаленна снова строго прикрикнула на себя. Ничего не было, ничего быть не могло, это обычный жест вежливости. Она знала, что за ней наблюдают и старалась поверить в то, что ей хотелось скрыться от этого взгляда, но это была неправда. Было приятно — чувствовать снова на себе знакомый взгляд, так не напоминавший прошлый холодный. Но тот был, и Гилберт позволял себе так на нее смотреть, и это стоило запомнить. Он обиделся на нее, потому что она отослала ему это письмо. Гилберт обиделся, потому что она сказала ему: «Я не люблю вас.» Гилберт обиделся, потому что ему было не все равно?.. Впервые за все это время Мадаленна вдруг подумала об этом и поглядела на него. И тут же сразу взглянула на заявление. Он должен был догадаться, что ей эти строчки не принадлежали, он должен был подумать что угодно, но не это.

— Вот, возьмите, я все написала.

Мадаленна надеялась, что он возьмет листы, поставит подпись и отпустит ее, но Гилберт вдруг легко смахнул заявления, быстро обошел стол и поставил стул около нее так, что смотреть не на него было бы откровенной грубостью. Так она и поступила. Мадаленна смотрела на шкаф, на потолок, на стены. Кабинет был очень красивым, вдруг отметила она про себя, и очень похожим на кабинет отца. Такой же большой, обшитый деревянными панелями, с глубокими креслами, длинным столом и темными шторами. Он напоминал ей кабинет директора из старых рассказов о пансионах. Лучше думать о кабинетах, чем о голубых глазах.

— Можно всего один вопрос? — формальности в его голосе больше не было, осталось одно напряжение, близкое к отчаянию. — Всего один?

— Я опять что-то не так написала в заявлении?

— О, нет. Праздный вопрос, не по теме.

— Сэр…

— Поверьте, всего один праздный вопрос эти стены выдержат.

Началось. Мадаленну пробрала дрожь, и она посмотрела в окно — на улице был жаркий апрель, а ей было холодно в шерстяном костюме. Этого она боялась, это она старалась оттянуть — откровенный разговор, будь он неладен. Случись он неделей раньше, откинь Эйдин всю свою холодность неделю назад, и она, не слушая его, все рассказала бы, но сейчас — это было слишком. Мадаленна так долго говорила себе, что все закончилось, так долго внушала себе, что теряет всех, кого любит, что уехала далеко, чтобы не потерять еще и родителей. Она никого не любила! Она не знала никакого Эйдина Гилберта!

— Сэр, пожалуйста, побыстрее, я должна успеть на поезд до Портсмута.

Ничего, все можно выдержать, можно стать снова Хильдой и закрыться так, чтобы никто не мог достучаться. НЕ зря Бабушка долго воспитывала ее, не зря Аньеза говорила ей, что она похожа на старуху Стоунбрук. У нее получится.

— Вы снова живете в этом старом особняке? — в его глазах было волнение.

— Сэр, извините, но вас не касается, где я живу.

— Что я сделал не так? — выпалил он. — Где я ошибся?

— Боюсь, что я не понимаю вас, сэр.

— Что вас заставило так долго притворяться, будто вы любите меня?

Мадаленна так широко распахнула глаза, что те даже заболели. Притворство? Она притворялась, будто любит его? Да пусть пропадет пропадом этот мистер Гилберт, кабинет и все искусство вместе с ним! Комната закружилась вокруг нее, и Мадаленна ухватилась за спинку стула; не хватало ей только еще упасть в обморок перед ним. Она быстро схватила заявление и шагнула вперед, но он оказался перед ней.

— Пропустите меня.

— Вы так и не ответили на мой вопрос.

— Я не обязана отвечать на ваши дурацкие вопросы.

Любимое лицо; голубые глаза, глубокие, бездонные, теперь она в них могла утонуть и больше никогда не всплыть. Мадаленна любила его и знала это так же точно, как в декабрьский вечер, когда осознала, что дороже его больше никого нет. Она любила его лицо, его глаза, даже костюм, который он носил — она любила все, к чему Эйдин прикасался. И ненавидела. Потому что раньше нужно было спрашивать и раньше останавливать, не давая ей уйти.

— Всего один вопрос, это не так много, — он стоял перед ней, и Мадаленна пыталась понять, как можно было пройти мимо него. — Что успело произойти за тот вечер, чтобы вы решили написать это письмо?

— Вы не отвечали на мои вопросы, почему я должна?

— Я слишком редко говорил, что люблю вас?

— Дайте мне пройти!

— Неужели я был недостаточно нежен?

Мадаленна чувствовала, что запас терпения на исходе. Она слышала свое сдавленное дыхание, чувствовала давящую тяжесть; все вокруг стало туманом, и она сама едва стояла. Больше не было ничего устойчивого, постоянного, все кружилось, вертелось вокруг нее. Мадаленна ошиблась, когда посмотрела на его лицо — голубые глаза снова потемнели, и в них были опасные огоньки — их она видела только раз, на котильоне в библиотеке, когда почувствовала первый отголосок ревности. Почему он раньше не мог ее спросить об этом?