Магнолии были свежи (СИ)
- Автор: Ann Michaels
- Язык: русский
- Жанр: Исторические любовные романы
Электронная книга - «Магнолии были свежи (СИ)». Краткое содержание книги:
— Прошу прощения, мисс Стоунбрук, но, боюсь, у меня нет на это сегодня времени. Приходите послезавтра или через неделю, тогда и напишите заявление.
— Разве я не должна сразу писать на имя декана?
— Сначала вы должны написать отказ от курсовой работы на этот семестр и два последующих, и только потом писать заявление на имя декана.
— В таком случае, — Мадаленна поудобнее уселась на стуле. — Сегодня я напишу заявление на имя декана, а послезавтра или, — она равнодушно взглянула на него. — Через неделю напишу заявление на отказ курсовой работы. Идите, сэр, я не смею вас задерживать.
Она надеялась, что Гилберт равнодушно пожмет плечами и выйдет в коридор, а она станет прислушиваться к удаляющимся шагам; она знала, что будет непременно больно, что пройдёт еще немало времени, чем можно будет спокойно слышать его имя или читать заметки о нем, но Мадаленна собиралась запереться на сто замков, если это будет нужно и вытравить все, что напоминало ей о ее слабости. А после можно будет выйти замуж за какого-нибудь богатого барона или еще одного владельца теплиц. Это будет замечательный брак — она не станет любить его, а он — ее. Вот тогда воцарится мир и гармония. Мадаленна ждала, когда захлопнется дверь, и та действительно захлопнулась, но шаги раздались совсем рядом с ней. Гилберт повесил пиджак на спинку стула и сел за стол напротив.
— Хорошо. Если вы так настаиваете, и вам так не терпится попрощаться с университетом… — он не закончил.
— Прошу прощения, сэр, но попрощаться мне не терпится не только с университетом.
Мадаленна вдруг увидела, как привычная за это время маска спала, и в глазах появилось до боли знакомое, прежнее выражение; Эйдин так смотрел на нее только тогда, когда она не стала брать перчатки из его рук, словно она ударила его. Привычное чувство стыда поднялось в ней, но она его осадила. Ей нечего было стыдиться, не она начала эту страшную игру; Мадаленна просто приняла правила.
— Замечательно. — ледяным тоном отрезал он и покрутил часы на столе. — Пишите. Заявление на имя научного руководителя, сэра Эйдина Гилберта. Оформлено от лица студентки третьего курса факультета искусствоведения, Гринвичский университет, Лондон. Прошу освободить меня, студентку третьего курса и так далее; от написания курсовой работы по предмету «искусствоведение». Искусствоведение пишется в кавычках, — зачем-то уточнил он, и Мадаленна недовольно посмотрела в окно. — По причине нежелания заканчивать курс обучения. Написали? — Мадаленна кивнула; он встал и забрал заявление.
Гилберт долго вчитывался в слова, словно она написала целый трактат о причинах своего ухода и все никак не мог ничего сказать. Его руки так сильно сжимали лист, что на секунду Мадаленна подумала, что тот может порваться. Она ждала, когда он подпишет его, но Гилберт все молчал и глядел на листок. Мадаленна хотела пожалеть, что не видела в эти минуты его лицо, ведь это была ее последняя возможность посмотреть на него, но когда Эйдин посмотрел на часы, а потом на нее, она пожелала снова быть слепой. Никакого равнодушия, никакого холода и сарказма; не было ничего, к чему он успел приучить ее за эти дни. Прежняя тревога, волнение — все было там, и Мадаленна вдруг махнула рукой. Только не это, только не сейчас, когда она была так близка к тому, чтобы его ненавидеть. Ей нельзя было тут оставаться, иначе все могло пойти прахом. Она выскочила за дверь и даже не обернулась на звук голоса. Надо было уходить.
— Мисс Стоунбрук!
Нельзя было оборачиваться. Ей все равно. Выговор, замечание — все это только приблизит ее отчисление.
— Мисс Стоунбрук!
Нельзя было прислушиваться к знакомому голосу, нельзя было допустить того, чтобы ее назвали по имени. Она почти завернула за угол, когда Эйдин воскликнул:
— Мадаленна!
— Что вам еще нужно? — с отчаянием выкрикнула она, и Гилберт на ее глазах точным попаданием выкинул заявление в мусорный ящик; она ахнула от подобной наглости. — Что вы наделали?
— Вы неправильно написали мое имя. — простодушно сказал он, и она чуть не затопала ногами от злости. — Нужно переписать. Если вы, конечно, хотите.
— Хочу, очень хочу. Вы не поверите, сэр, но моей главной мечтой стало желание отчислиться.
Эйдин ничего не сказал, только молча распахнул перед ней дверь кабинета, и Мадаленна прошла внутрь, чуть не хлопнув этой же дверью со всей силы. Гилберт едва успел задержать ее рукой, прежде чем раздался оглушительный хлопок. Он снова ничего не сказал, усмехнулся и сел за стул. Так нельзя было выходить из себя, наверняка он воспринимал это все, как увлекательный спектакль, и нельзя было давать повода смеяться над собой.
— Можно бумагу? — она снова подкрутила стул и сцепила руки вместе.
— Пожалуйста. — Гилберт с излишней вежливостью положил перед ней чистый лист. — Ручку?
— Благодарю, у меня есть своя. Будьте добры, продиктуйте свое имя по буквам, иначе я могу снова ошибиться.
— Пожалуйста. — Эйдин оказался рядом с ней, и Мадаленна вспомнила, как хорошо ей было в спасительных объятиях; воспоминание было неуместным. — Но мне казалось, что в письмах вы всегда его писали правильно.
Сначала она покраснела, а потом побелела. Значит, теперь он желал говорить с ней о письмах. Теперь, после долгих недель, когда он делал вид, что ее не существует, теперь профессор Эйдин Гилберт желал говорить с ней о письмах! А когда она, сгорая от сожаления, от стыда, пыталась объяснить все ему, вот тогда он слушать ее не желал. Теперь его слушать и разговаривать с ним не желала она. Мадаленна Стоунбрук не знала такого человека, как Эйдин Гилберт и знать не хотела, никогда!
— Прошу прощения, сэр, но как это относится к моему заявлению?
— Просто вспомнилось.
— Могу я попросить вас, сэр, оставить праздные воспоминания не для стен университета?
— Пожалуйста, не смею вас беспокоить. — Эйдин встал и подошел к окну, и она услышала, как он тихо сказал. — Раньше я не замечал за вами подобной жестокости.
— Не вам говорить о жестокости, сэр.
Гилберт быстро повернулся к ней, но Мадаленна не отрывалась от заявления. Она так настойчиво царапала ручкой лист, что стержень почти что продирал бумагу насквозь. Ей надо было только побыстрее все написать и уйти; поскорее, пока все, о чем она молчала, не сказалось само по себе. Тикали старинные часы с боем, капала вода из горшка на подоконник, и тишина — не добрая, не мягкая; все было натянувшимся нервом, и Мадаленна была продолжением этой комнаты, такая же неспокойная, готовая сорваться в любую минуту. Хоть он что-нибудь сказал и перестал молча смотреть на нее! Гилберт вдруг с грохотом отодвинул стул и снова сел напротив нее. Мадаленна чувствовала на себе изучающий взгляд, но не спокойный, не равнодушный, теперь он отдаленно напоминал прошлый, и она внезапно почувствовала злое торжество — пусть и он хотя бы на минуту почувствует себя на ее месте. Но молчать было сложно, невыносимо; хотелось как-то уколоть, ужалить, чтобы это холодное выражение ушло насовсем, чтобы он никогда не смел так на нее смотреть.
— Вы же получили мое письмо, сэр? — вскользь бросила она, и Эйдин сжал шариковую ручку.
— Получил.
— Прочитали?
— Прочитал, прочитал, поверьте, с большим удовольствием, — его голос оставался неизменно сдержанным, и это еще сильнее подстегнуло Мадаленну.
— Разумеется, вместе со своей очаровательной женой. Прочитали и поверили всему, что я написала.
А вот этого говорить было нельзя, нельзя было выдавать себя и свои чувства. Оставалось надеяться, что Эйдин не заметил ее оговорки, однако, мельком посмотрев на него, Мадаленна откашлялась и снова повернула к себе заявление. Она совершила ошибку, и он не оставил этого без внимания. Эйдин неотрывно наблюдал за тем, как она дописывает заявление, ставит число и время, но когда она пододвинула листок к нему, он не взял его, а снова поглядел на нее. Гилберт молчал, и Мадаленна ждала. Она чувствовала, что должен был начаться разговор, которого могло не быть, если она не упомянула ужасное письмо. Но за все приходилось платить, в том числе, и за удовольствие уколоть его. Гилберт быстро проглядел заявление и чему-то усмехнулся.