Боги молчат. Записки советского военного корреспондента

«Немцы толк понимают», — сказал мужичонка, испытывавший горшки. — «Вишь, сразу купил».

«Мы их действительно из дюралюминия делаем», — сказал бледносиреневый спутник Никифорова Марку. — «Послали две бригады рабочих по лесам, находят они сбитые самолеты, сдирают с них обшивку и вот — посуда».

После немца, у прилавка началась очень бойкая торговля. Селяки попытались было купить посуду за деньги — за немецкие марки и рубли — но Никифоров отказался продать. Сказал, что с немца он не мог требовать ничего в обмен, а свои пусть несут продовольствие. Огласил список — картошки за горшок столько-то, сала столько-то, и так далее. Селяки кричали: «Если немцу, так за деньги, а с нас шкуру спускать хотите! Вы, черти городские, нас завсегда за нутро берете».

«Что ж так? Цену назначаешь, а торговаться не хочешь», — приставала задумчивая баба к Никифорову. В руках она уже держала в тряпице сало или масло — на обмен.

Пошли дальше. В конце базара рабочие выставили образец телеги. Мужики толпились вокруг, ощупывали, пробовали на ходу, запрягаясь для этого в оглобли, и было видно, что телега им по сердцу. Но они были очень недовольны тем, что на телеги надо записываться в очередь, а когда очередь подойдет — неизвестно.

«Что это за дело», — жаловался какой-то селяк. — «Запишись в очередь, авансу им картошкой или хлебом дай, а як война дальше пойдет, никто не знает, и может ту телегу и не получишь. Бонбу могут на завод кинуть, немцы могут отступить, а ты им авансу давай».

«Что будет — один Бог знает», — сказал рабочий, приставленный к телеге, — «а без аванса мы заказа не принимаем. Есть-то и нам надо».

Марк, Володя и Коровин пошли дальше. В боковом, совсем тихом ряду люди торговали чем-то чрезвычайно ненужным. Тут были те, для которых всякое потрясение превращается в большую беду. Пожилые люди — может быть, врачи, может быть, учителя — торговали точно так, как всегда в бедственное время торгуют русские интеллигенты — вовсе неумело. Они остановились у старика, стоявшего над пустяками, разложенными на земле. Какие-то поломанные замки, позеленевшие от времени подсвечники, механизм от карманных часов — золотой футляр может быть в Торгсине был продан. Весь товар этого продавца ничего не стоил, но старик стоял, прямой и строгий, и ждал покупателей. Марк подумал, что нет несчастнее людей, чем русская интеллигенция. Для нее такие времена, как война — смерти подобны. Красть не умеют, торговать способности нет, изворотливости никакой — ну, и гибнут молча и гордо.

«Почему вы не попросите городскую управу дать вам паек», — спросил Марк. — «Ведь пользы от такой торговли нет никакой».

Старик опустился на корточки и зачем-то запустил метроном, что был среди его товара. Раскачивающаяся стрела начала отсчитывать удары.

«Это вы напрасно говорите, что пользы никакой», — сказал он вежливо. — «Кое-что и у меня купят».

Марк с недоверием смотрел на его товар и не находил, что у него мог бы купить селяк.