Божественный лик Византии

Но этот дуализм существовал до императора св. Юстиниана Великого, который кардинально обозначил свои законотворческие прерогативы: «Раз по древнему закону, который называется царским, все право и вся власть римского народа переданы императору, и мы не разделяем закон на части, относящиеся к различным создателям, но повелеваем, чтобы он был целиком нашим»[1126].

Со времени царствования этого удивительного и блистательного императора появляется новый вид законодательных актов, принадлежащих исключительно императору – новеллы (Novellae Constitutiones), которые должны были дополнять римское законодательство, систематизированное при св. Феодосии II Младшем (408—450) и самом св. Юстиниане в кодексы.

Не римский сенат или народ предоставили императору право творить законы, но Бог, а потому император стоит выше закона. Это убеждение казалось на протяжении многих веков незыблемым, включая клир и священноначалие. Антиохийский патриарх и известнейший канонист Феодор Вальсамон (1193—1199) и Болгарский архиепископ Димитрий Хоматин (XIII в.) прямо утверждали, что царь не подлежит ни законам, ни правилам, т.е. стоит выше их (толкование Вальсамона на 19, 20, 21, 22, 23е правила Карфагенского собора)[1127].

За счет этого закон становится тем более обязательным для всех подданных и судей, правителей и военачальников. Да, следуя формальной юридической логике, император, как источник закона, не подчинен его действию. Но именно следование праву, как того требует нравственный закон Христа, делает императора законным владыкой. И совершенно верна мысль, что для византийского сознания не всякая власть легитимна, а та, которая избирает уважение к законам. «Законный правитель должен стараться соответствовать законам. Короче говоря, легитимность сообщается через обращение к законности»[1128].

Это нравственное требование к императору прекрасно понимали сами носители высшего титула Империи. В одном из своих посланий императоры св. Феодосий II Младший и Валентиниан III (423—455) писали: «Достойно величия правящего, чтобы принцепс объявил себя связанным законом: до такой степени наш авторитет зависит от авторитета права. И в самом деле большее, чем власть, есть подчинение должности принцепса законам. И посредством изречения настоящего эдикта мы извещаем, что мы не допускаем то, что нам подобает»[1129].