Эпоха «дворских бурь». Очерки политической истории послепетровской России (1725–1762 гг.)

Елизавета присматривала за отдельными офицерами — например, за буйным в молодости гвардейцем и полковником Воронежского полка П. А. Румянцевым. Извещая его родителей о поведении сына, царица писала, «что-де уши у меня далеко слышат».[1590] Для этого были основания. В 1749 г. поручик Ширванского полка Иоасаф Батурин предложил великому князю Петру Фёдоровичу возвести его на престол: «Заарестуем весь дворец и Алексея Разумовского, а в ком не встретим себе единомышленника, того изрубим в мелкие части». Замысел офицера интересен тем, что захват власти он мыслил произвести с помощью бунта московских работных людей, которых его сторонники уже начали «подговаривать».[1591]

Приводить в чувство приходилось не только офицеров, но и солдат; списки осуждённых в первые годы правления Елизаветы включают многих унтер-офицеров и рядовых гвардии, которые за «непристойные слова» отправились на Камчатку, в Оренбург и другие дальние гарнизоны.[1592]

Крамольные мысли в ту эпоху посещали уже и лиц «подлого звания», вступая в противоречие с традиционной культурой и представлениями о власти, как у армейского солдатика Василия Трескина из гарнизона крепости Святой Анны. Майской ночью 1756 г. на казарменных нарах «пришла ему, Трескину, мысль одному и рассуждал сам с собой один: что-де вить невеликое дело государыню уязвить; и ежели он, Трескин, когда будет в Москве или в Санкт-Питербурхе и улучит время где видеть милостивую государыню, то б её, государыню, заколоть шпагою. И думаючи-де оное, в то ж самое время пришёл он от того в страх и, желая по самое чистой своей совести пред Богом и пред ея императорским величеством принесть в том добровольную повинную». Он сам на себя донёс «по первому пункту», был пытан, этапирован в Петербург и по дороге в Москве покончил с собой.[1593]

Пройдя путь от открытого столкновения придворных группировок в относительно «цивилизованных» формах 1725 и 1730 гг., практика политической борьбы пришла к форме «военного» переворота 1740 г.; наконец, в 1741 г. гвардия оказалась на грани выхода из-под контроля. Решающая же роль гвардии в столице определялась слабостью полиции и небоеспособностью расквартированных в Петербурге армейских частей. По рапорту обер-коменданта столицы С. Л. Игнатьева, в июле 1741 г. из четырёх полков гарнизона (4 135 штыков строевых при некомплекте в 1 317 человек) 2 621 солдат и офицеров находились в «ближних и дальних отлучках», то есть на различного рода работах.[1594] В строю оставалось только 1 106 человек — ничтожная сила по сравнению с гвардейскими полками.