Прощание с Византией [publisher: SelfPub]

Правда, Кавасила вовсе не собирался идти навстречу папским требованиям признать себя «главами апостолов». «Петр, – писал он – не только апостол, но и глава апостолов, однако папа и не апостол (ибо апостолы рукополагали пастырей и наставников, а не других апостолов), и не глава апостолов. Петр – Вселенский учитель, папа же – всего лишь епископ Рима».

В другом месте он продолжал: «Вопреки уверениям Римской церкви, дело вовсе не в том, что мы стремимся к превосходству и не можем согласиться на второе место после Рима. Мы никогда не оспаривали у Римской церкви первенства, и вопрос не в том, кому будет принадлежать второе место. Причина разногласий в том, что спор не был решен путем совместного обсуждения на Вселенском Соборе, и что его не стремятся решить на основании практики отцов Церкви. Рим взял на себя роль наставника и обращается с нами, как с послушными школярами»[975].

Для папы материальные мотивы также крайне редко играли довлеющую роль. Как и Византийский император, апостолик только тогда мог ощущать себя настоящим Римским епископом и преемником св. апостола Петра, когда являлся главой всей Кафолической Церкви, а не только ее западных епархий. Едва ли папу могла заинтересовать военная помощь Византийских императоров – он прекрасно знал состояние дел в Константинополе. Как видим, мотивация обеих сторон была очень сходной, что и обусловило почти трехсотлетние попытки заключения унии.

Конечно же, идея единой, нераздельной и Кафолической Церкви, которую необходимо восстановить, все еще была жива в сердцах современников, и не только в Константинополе. Например, Сербский король св. Стефан Первовенчанный (1196—1228), желая сохранить свою независимость от Эпирского деспотата, одновременно обратился в Рим за подтверждением своего королевского сана и в Никею для получения Сербским архиепископом автокефалии.

Авторитетный историк Церкви так оценивает его поведение: «С точки зрения изучения отношений между Западом и Востоком этот случай представляет уникальный интерес, показывая, насколько еще был жив первоначальный христианский инстинкт в то время и в этой части Европы, где люди мало знали и еще меньше заботились о различиях между двумя Церквами, лелея наивное убеждение, что следует поддерживать нормальные отношения с обоими великими центрами христианства. Этот же инцидент доказывает, сколь ошибочно представлять, что после прискорбного эпизода 1054 г. между двумя Церквами возникло полное разделение, или думать, что после этого все восточное христианство безвозвратно отделилось от западного. Многие пути, которые могли бы привести к взаимопониманию, все еще оставались открыты, закрылись они позднее, по мере нарастания различий в развитии»[976].