Прощание с Византией [publisher: SelfPub]

Кроме того, за исключением Римской курии, сами западные народы были весьма равнодушны к вопросу о церковной унии. О Византии сложилось устойчивое мнение, что, уйдя в схизму, греки сами довели себя собственным богоотступничеством до того печального состояния, в котором пребывают. Даже сложилась легенда, будто турки до тех пор будут мучить Восточную церковь, пока та не присоединится к Апостольской кафедре[985].

Следовало найти некие компромиссные варианты, позволяющие устранить наиболее значимые расхождения, акцентируя внимание на сходстве веры, а не на различиях. Иными словами, использовать принцип икономии – старый и испытанный способ преодоления церковных расколов. При всех перспективах этого способа умиротворения противников он имеет ту слабую точку, что почти целиком и полностью зависим от умонастроения сторон, которыми определяется объем взаимных уступок и тональность требований.

Тем не менее, с учетом указанных выше деталей, стороны постепенно пришли к выводу о возможности созвать Вселенский Собор, который и мог бы поставить точку в спорах и разногласиях. Но тут возникло вполне прогнозируемое «но». Для Рима в его устойчивом понимании верховенства папы над Церковью, Вселенский Собор и греки могли лишь подтвердить истинность Filioque и латинской богослужебной и канонической практики. Для византийцев же Вселенский Собор должен был стать местом свободного диспута. Разрешить это противоречие можно было исключительно за счет отдельных уступок и взаимных компромиссов, основанных на искреннем желании устранить схизму.

В идеале унию должны были заключить равноправные стороны, но никак не после признания греками своей «схизмы», как желали многие латинские богословы. Содержание компромиссных соглашений, объем взаимных уступок и встречных обязательств – все это лежало всецело в области личных способностей и дипломатического умения каждой из сторон. А также привходящих условий: чем ближе была опасность военной угрозы для Византии, тем сговорчивее казались императоры в переговорах с Римом. Однако и папа должен был считаться с тем, что ему нельзя «передавливать» ситуацию, иначе она могла выйти изпод контроля. Поэтому папа и император постоянно играли и лавировали – занятное зрелище для историка дипломатии, но не для практического политика.

В этом отношении как Лионский собор 1274 г., так и ФеррароФлорентийский собор 1434 г. в исполнении царей, не должны становиться объектами критики. И в одном, и в другом случаях Византийские императоры сделали все, чтобы стороны остановились на приемлемых компромиссах. Другое дело, что после Соборов – и особенно Лионского – латиняне сделали все, чтобы растоптать эти компромиссы и договоренности. В частности, как мы помним, первоначально папа Григорий X (1271—1276) не требовал от византийцев многого: только признания его примата в Церкви и права рассматривать апелляции от епископов всех частей Кафолической Церкви. Но после смерти Григория X его преемники по кафедре заметно ужесточили и расширили требования, фактически предав Михаила VIII Палеолога и поставив императора в очень сложное положение у себя на родине.