Мобилизованное Средневековье. Том 1. Медиевализм и национальная идеология в Центрально-Восточной Европе и на Балканах

Между тем само использование актуальной этнографической карты расселения восточных славян для локализации древнего племени, некогда подпавшего под власть Киева, основывалось на логике, далекой от интересов чистой науки. Нетрудно заметить, что в основе такой локализации лежала логика национального дискурса Нового времени, определявшаяся стремлением прочертить линию преемственности от далекого прошлого к менее отдаленным этническим реалиям, обозначив, таким образом, свое исконное национальное пространство. Именно в рамках этой логики и возник историографический конструкт «русских хорватов», априорно провозглашенных восточными славянами и предками самых западных групп русского народа. Однако если для русского национального нарратива в Российской империи, а также для восточнославянских национальных нарративов Галиции этот конструкт, возникший на стыке национализма и позитивистской историографии, был тесно связан с польско-«русским» (в разных значениях) конфликтом «идеальных отечеств»[1322], в социальном и культурном контексте Транслейтании, а позднее — Чехословакии хорватская теория приобретала дополнительные функции поддержания ранее сложившихся в русинской историографии медиевальных образов.

Дело в том, что белохорватская теория позволяла сохранить некоторые базовые, оформившиеся еще до середины XIX в., элементы русинского медиевализма и в первую очередь его автохтонистского варианта, которые фактически оказались под угрозой в условиях, когда в европейской историографии господствующим становилось убеждение в том, что колыбелью названия «Русь» был далекий от Карпат север Восточной Европы, а само это название лишь с течением времени могло распространиться на удаленные от Киева уголки будущей Руси. Важным, если не главным, элементом, напрямую вытекавшим из представлений о глубокой древности проживания русинов за Карпатами, было представление о принятии русинами христианства от Кирилла и Мефодия. Хотя генезис этого представления остается предметом споров в историографии, все указывает на то, что, каким бы ни был его конкретный источник, оно было обязано своим возникновением культурной среде монархии Габсбургов.