Леонид Брежнев. Величие и трагедия человека и страны

Через 22 дня после этого Брежневу теперь из Бонна пришла новая печальная весть. Доверенное лицо канцлера Гюнтер Гийом был арестован как сотрудник разведки ГДР. Еще и до 1974 г. Брежнева заботило политическое будущее Брандта. С одной стороны, он боялся силы ХДС/ХСС, с другой – не было тайной, как раздражал Эриха Хонеккера курс Москвы на сближение с Бонном. Андропов знал, что его товарищи из ГДР внедрили в советское посольство информаторов, чтобы быть в курсе всех процессов, происходивших в отношениях Бонна и Москвы2414. Но о том, что госбезопасность ГДР внедрила разведчика в непосредственное окружение канцлера ФРГ, в Москве никто и не подозревал. И ни Андропов, ни Брежнев не считали возможным, что арест этого шпиона 24 апреля 1974 г. может привести к отставке Вилли Брандта всего лишь десять дней спустя. Брежнев воспринял как личное оскорбление, что Хонеккер не отозвал своего разведчика после установления контактов между Кремлем и канцлером и, как утверждается, никогда не простил этого Хонеккеру2415. Он был вне себя, когда Андропов поставил его об этом в известность: «Юра, скажи мне, что там происходит. Генеральный секретарь ЦК КПСС годами делает все, чтобы вместе с федеральным канцлером выстроить новые отношения между нашими странами, способные изменить обстановку во всем мире, как вдруг начинается какая-то ничтожная шумиха из-за баб и фотокарточек… И кто до этого додумался? Как раз наши немецкие друзья!»2416

В день после отставки «канал» дал о себе знать и сообщил о реакции Брежнева: «Отставка – тяжелый удар по политике мира… Ему очень жаль. Отставка осложнит как европейскую, так и мировую политику. Это большой удар. Это тяжелый удар и для него. Происшедшее совершенно неожиданно. Он говорил свободно, очень эмоционально и страшно ругал Хонеккера. Это не останется без последствий»2417. Но Брежнев негодовал и в адрес Брандта из-за того, что тот не сумел справиться с кризисом: «Сразу видно, что Брандт никогда не был на войне. Если бы он прошел через эту кровавую бойню, то покончить с интригами своей камарильи оказалось бы не труднее, чем прихлопнуть докучливую осеннюю муху»2418. Брежнев воспринимал драму Брандта как личную. «Им владело чувство, будто с фотоаппаратом заглянули в постель не Брандта, а его собственную»2419.