Скелет разрушенного дома (СИ)
- Автор: Grafonorojdennuy
- Язык: русский
- Жанр: Слэш
Электронная книга - «Скелет разрушенного дома (СИ)». Краткое содержание книги:
— Кайл, — хрипло выдыхает старик. — Ты… Ты не понимаешь… Ты… Позволь мне…
— Кста-а-ати, — тяну я, не слушая, — так уж вышло, что Норману, как работнику страховой компании, специализирующейся в первую очередь на страховании жилых домов, стало известно, что Монтеро владел домом в — сюрприз-сюрприз! — как раз этом захолустном городке. Благодаря профессиональным связям, три года назад Фицрой наконец-таки смог в глубине архивов администрации откопать дарственную на имя некоего… Уоллиса Канта. Думаю, ты знаешь, кто это такой…
Старик открывает рот, хватая воздух. Его брови взлетают, тут же опускаются. Он вскидывает руки, он мотает головой, словно не веря. Его глаза, синие, глубокие, дорогие до боли, горят отчаянием. В их глубине — надежда пополам с мольбой. Я смотрю прямо на него, а потому отчетливо вижу, как медленно после каждого моего слова свет они исчезают, тухнут, гаснут. Его лицо искажается, его губы подрагивают.
Я вскидываю подбородок и упрямо поджимаю губы.
— Норман до сих пор не оправился от… всего этого. Он проклинает свою детскую доверчивость, он ненавидит себя за то, что позволил такому, как ты, себя коснуться. Он не простил себе за слабость, за открытость… за то, что влюбился в тебя. Отдался тебе.
— Это он тебе сказал? — резко выпаливает Джери и, тяжело сглотнув, шепчет: — Это не так. Клянусь, он лжет. Кайл, ты… Ты не знаешь всего… Позволь объяснить… Ты должен мне верить…
— Должен? — вскидываюсь я, и мои глаза загораются. — Должен?! Да с чего бы мне тебе верить? Ты скрывал свое имя! Ты жил в чужом доме! Ты прятался от всего мира!..
— Нет! — глухо вскрикивает Джери… Уоллис… испуганный старик. — Все совсем не так! Дай мне сказать! Выслушай!..
— …Но это мелочи, — выдыхаю я, — по сравнению с тем, что ты сделал с несчастным мальчиком.
— Я… — моргает старик. — Я… не понимаю.
Головная боль нарастает. Я чувствую горечь на языке, я чувствую, как горячо глазам. Но мозг словно пробит ледяным стержнем. Факты упорно твердят свое. Я снова смотрю на него. Он замирает под моим взглядом.
— Ты — подлый лжец, — тихо цежу я. — Он полюбил тебя за твою внимательность, твою чуткость, твое доброе сердце… Он и не думал, что все это ширма, обман, фальшь. — Я опускаю голову, глядя на него исподлобья. — Ты быстро привык к его покорности. С каждым днем твоя власть над ним становилась сильнее. Он был ребенком… Тебе было легко им манипулировать. Ты решил, что можешь пользоваться им, как тебе заблагорассудиться. Не думая о нем, не спрашивая согласия, давя на больное, угрожая и играя на чувствах… Ты брал его. Трахал, почти насиловал и…
— НЕТ! Нет, нет, нет! НИКОГДА!
Его крик заставляет меня отшатнуться. Старик вскакивает. Его лицо багровеет, глаза вновь загораются, но это уже не тот свет, что раньше, а отчаявшийся, полубезумный отсвет страха, боли и гнева.
— Никогда! — надрывно кричит он. — Никогда я не принуждал его! Никогда не делал ему больно! Никогда! Слышишь?! НИКОГДА! Я любил его! Я обожал его! Я… был готов умереть за него! Для него! Я…!
Старик запрокидывает голову, запускает обе руки в волосы, безжалостно сжимая пряди в кулаках, и из его горла вырывается самый настоящий вой, полный безграничной муки. Я моргаю, сглатываю, широко распахнув глаза. Джери словно обуял дьявол: он тяжело, с хрипами дышит, на его лбу появляются бисеринки пота. Его взгляд прожигает меня насквозь.
— Я делал все, чтобы ему было хорошо! — вопит он, и в голосе его такое пронзительное горе, что у меня перехватывает дыхание. — Я делал все, что он просил! Я делал… — Старик стонет и болезненно жмурится. — Боже… Что же я делал ради него!.. Что он заставлял меня делать!..
— Заставлял? — хмурюсь я. — Это как?
— Я… Нет, — хрипит старик. — Нет, нет, нет… Боже, прошу… Не заставляй… Не заставляй меня вновь… — Он отчаянно мотает головой. — Все, что он хотел. Все, что ему было нужно. Я плавился в его руках, а он…
— «В его руках»? — язвительно переспрашиваю я. Норман говорил, что старик умеет давить на жалость… и мастерски врать. — Он был сопляком. Как ты мог?..
Старик молчит. Он не смотрит на меня. Его грудь ходит ходуном. Его лицо и шея красные от притока крови. Джери поднимает на меня глаза, и я, к своему великому ужасу, вижу в них слезы.
— Ты мне не веришь, — обреченно шепчет он. — Не веришь. Даже ты… Никто… Это… — Он прерывисто вздыхает, закрывает глаза и быстро кивает, отворачиваясь. Снова смотрит на меня, и в его взгляде — смирение, полная покорность. — Это… понятно. Мне нечем крыть. Нечего сказать. Кто мне поверит? Кто поверит, что сопливый малолетка может крутить взрослым мужиком, как ему вздумается? Кто поверит, что я ползал у него в ногах? Что я целовал его пальцы? Что я исполнял все его капризы? Кто поверит, что?.. Ох… — По его лицу проходит болезненная судорога. — Он… Он был моим… ласковым мучителем. Моим… демоненком. Что он только не… В каких только местах… В каких… позах… Кто поверит, что я?.. Что он меня… Что…
Его голос медленно гаснет. Он сглатывает, давится, его губы дрожат. Его плечи вздрагивают, из груди рвутся хрипы, руки трясутся.
— Господи, — сипит он, тяжело опускаясь в кресло, — господи, за что? За что мне все это? За что вновь?.. Я потерял… потерял всё. Всё, что у меня было… Всё, что я имел… Всё, чего добился с таким трудом… Мой родной дом… Мою работу… Мою любовь, моих детей… Моих милых малышей… Я… прожил в муке все эти тридцать лет. Все это время… я был как зверь. Столько лет… Столько лет! — У него перехватывает дыхание, он захлебывается и дрожит: — Разве я… Разве я не… я не… заплатил д-достаточно? Сколько ещё ты хочешь, Господи? — сдавленно вскрикивает он. — Сколько ещё ты хочешь получить? Что мне ещё нужно сделать? Что еще испытать? Сколько ещё мне?.. Господи?.. Господи… Господи…
Его последние слова едва слышны. Он сгибается в три погибели, он сжимается, горбиться, стискивая трясущиеся руки в кулаки до белых костяшек. Он бормочет, хрипит и всхлипывает.
Я слушаю его, глядя на него и сквозь него. Я стою, скрестив руки на груди. Я не знаю, как выгляжу со стороны, я не знаю, можно ли увидеть что-то в моих глазах. Меня разрывает на части. В тяжелой пылающей голове мысли, как железные холодные штыки, пробивают мозг: «Он все врет, он играет, он давит на жалость, он — маньяк, он — насильник, он…»
Но из груди рвется что-то обжигающее, что-то пульсирующее, что-то болезненно бьющее прямо под глотку — оно требует спасти, уберечь, спрятать в кольце рук, прижать к груди и не отпускать, пока рана на сердце не затянется, пока слезы не высохнут и гроза не пройдет. Оно тянет, оно стонет, оно требует сдаться на милость жажде, боли и горячему чувству, рождающемуся в глубине солнечного сплетения.
Я не знаю, что мне делать. Я растерян. Я туп, пуст и натянут, как струна. Один удар — и я сыграю свою мелодию. Но никто и ничто не может ударить так, чтобы струна хотя бы дрогнула. Нет ничего такого, что… Точнее не было. В какой-то миг что-то скользкое, что-то гибкое начинает скрестись в мозгу. Эта странное нечто разгребает своими крохотными пронырливыми коготками в глубинах памяти что-то забытое в пылу ужаса и шока, но важное, очень важное.
Я вспоминаю Джери, его хмурые брови, его улыбку, его смех. Я вспоминаю его на диване в разрушенном доме, в лесу с мурчащем рыжим клубочком на руках, в моей комнате в окружении детишек, что смотрят на него, как на учителя, на наставника, на отца. Я вспоминаю его страх, когда он почти теряет вещь, что ему бесконечно дорога; его неловкость в моей прихожей, оттого что он весь грязный и вонючий; его счастье, когда мы все собрались около него; его блаженный, возвышенный трепет, когда дети кидаются к нему со словами нежности и поцелуями. Я вспоминаю снег в его волосах, теплый кушак вокруг поясницы, теплую воду на мягком плече, серые крапинки в глубине глаз. Я вспоминаю его рычащие требования, тихие наставления, дрожащие просьбы.
Я вспоминаю его взгляд, когда я делаю зарядку, играю на гитаре, убираюсь в доме, готовлю ему, шучу для него, разговариваю с ним. Просто сижу рядом… И этот человек сотворил… такое с ребенком?