Скелет разрушенного дома (СИ)

Я молчу какое-то время. Я… не знаю, что отвечать. Час назад я бы не раздумывая выпалил: «Да!» Но час прошел, и за этот короткий промежуток многое изменилось. Я снова жмурюсь. Взгляд Джери прожигает насквозь и в нем столько всего, что… Я глубоко вздыхаю.

— Да, — тихо отвечаю я. — Да, я верю тебе.

Он судорожно вдыхает… и порывисто обнимает меня. Я чувствую стеснение в горле — и на этот раз не только от возбуждения. Я медлю, перед тем как обнять его в ответ.

— Просто поверь, что это важно, — шепчет старик. — Поверь и позволь мне сделать так, как я считаю нужным. Позволь… пожалуйста.

Я не отвечаю. Только крепче прижимаю его к себе и утыкаюсь лбом в его плечо. Я — влюбленный дурак. Я не могу иначе.

Я развожу котел в его доме, так как наш разговор затягивается до позднего вечера. Старик рассказывает мне, что произошло прошлым днем. Норман, «или скорее кто-то по его просьбе», почти добрался до тайника с… чем-то. Очень важным и для Джери, и для Фицроя. Я спрашиваю про дом, и Джери нехотя признается, что это подарок от его старинного друга. Друг этот давно уже умер, но перед смертью успел написать дарственную на имя моего старика. Зачем и почему именно ему Джери не говорит. Он вообще многое не говорит. Половина моих вопросов уходит в никуда. Он умоляет ему верить. Он! Тот, кто отчитывал Чарли за его слепое доверие!..

Мысль пробивает черепушку, как стрела. Чарли. Уж не об этом ли мудаке он рассказывал? Да, точно о нем. Это с самого начала нашего с мудаком разговора должно было стать для меня очевидным. Но стало только сейчас — нервы и… медленно подступающее чувство разочарования и обиды. Я утаил от Джери всего одну мою тайну, а он… Я стараюсь не выдавать свои мысли. Я внимательно его слушаю и стараюсь успокоить.

Джери взвинчен и напуган до крайности. Он стремительно теряет контроль над своим разумом и языком. По-хорошему ему бы отоспаться в нормальных условиях, но он даже под страхом смерти не желает уходить из своей берлоги. Я быстренько бегу домой и собираю для него кое-какие вещи и кулек еды. Позже помогаю ему обустроить нормальное спальное место и даю несколько таблеток успокоительного. Старик быстро засыпает, но я все же успеваю его расспросить насчет лазутчика. Джери описывает его, и я записываю особо запоминающиеся черты в блокнот.

На следующий день я зову к себе Блэка. Вкратце обрисовываю ситуацию и прошу об одолжении. Бобби хмуро кивает. Уже через пару дней он приводит мальчонку, точно подходящего под описание. У мальца разбит нос и дрожат губы. Я рычу на Блэка, но он только пожимает плечами: «Закон улиц един для всех — и он суров». Я расспрашиваю мальчика уже совсем другим тоном, и он быстро раскалывается — тем паче, что заказчик обещанную плату ему так и не отдал. То ли забыл, то ли не смог… то ли время ещё не пришло. Неважно! Я успеваю раньше него и это прекрасно.

Малец рассказывает, что работенку ему подсунул его друг, а тот получил ее, в свою очередь, от какого-то левого хера. На вопрос, кто был этим хером, малявка пожимает плечами, но добавляет, что с другом хер общался по переписке… и одно письмецо у него ещё осталось. Я показываю ему банкноту номиналом в два нуля, и он клятвенно обещает притащить ее мне в кратчайшие сроки. А заодно порасспрашивать друга. Блэк вызывается ему помочь. Я даю обоим авансом несколько пирожных, и они убегают.

Я навещаю старика и рассказываю, как идут дела. Тот очень внимательно меня слушает. Сам говорит с неохотой. Упоминает только, что все было тихо. Я понимаю, что он хочет побыть один, а потому быстро удаляюсь.

Дома я вновь пытаюсь дозвониться до Рона, но все без толку. Друг молчит.

Завидев подкатывающую к дому знакомую белую машину, я кривлюсь и задергиваю шторы. Стук в дверь я игнорирую добрых полчаса. Но этот хер настойчивый и, когда он прямо из-за двери клятвенно обещает вернуться на следующий день, я не выдерживаю и плетусь к выходу.

В этот раз Норман одет проще: в холщовую рубашку, порванные джинсы и кроссовки. Волосы в меру растрепаны. То ли забыл прихорошиться, то ли специально навел «сельский» марафет. Он не протягивает мне руки — знает, что не пожму.

— Мы можем поговорить? — спрашивает он.

— Нет. Ни сейчас, ни когда-либо ещё. Вали, — отвечаю я и пытаюсь закрыть дверь.

— Послушайте, — умоляюще просит Фицрой, вставая между дверью и дверным косяком. Дерево хорошенько бьет его по плечу, но он не отступает. — Прошу вас, Кайл! Выслушайте меня. Вы не представляете, с кем, а главное, с чем имеете дело. Вы совершенно не знаете, какой он на самом деле.

— Правда? — поднимаю я брови. — Я общаюсь с ним больше полугода!..

— А я жил с ним целых два, — спокойно говорит Норман.

Тишину, сгустившуюся вокруг нас после его слов, можно ножом резать. Я часто моргаю. Он склоняется ко мне, обдавая запахом дорогого одеколона.

— Если вы не хотите пускать меня в свой дом, давайте встретимся на нейтральной территории, — предлагает он. — Кафе в центральном парке подойдет? Там много людей, я ничего не смогу вам сделать… как и вы мне. Что скажете?

Я молчу, сверля его глазами. Соблазн велик, и мозг вопит, что это лучший из возможных вариантов, но… Норман ловко сует кусочек бумаги в карман моей рубашки и отходит от двери.