Поручик Митенька Ржевский (СИ)

Меня снова смело с кресла, и, прежде чем я успел подумать о том, что творю, слова сами собой сорвались с моих губ:

— Не вам решать, какие чувства я испытываю к вам! И засуньте себе свои деньги, знаете куда? Я сам в состоянии обеспечить себя и своих родных. Я в конце концов…

Слово «мужик» я проглотил в последний момент, потому что князь наконец потерял интерес к пейзажу за окном и развернулся ко мне с выражением крайней заинтересованности на лице. Я злорадно подумал, что мне все-таки удалось пробить панцирь его непроницаемости. Однако мое злорадство тут же сменилось беспокойством, поскольку последней тирадой я запросто мог разрушить образ капризной принцессы и спалить свой маскарад.

— Гад вы гадский, князь! Никогда вас не прощу! Прощайте! — пропищал я и вылетел из приемной, оглушительно хлопнув дверью. Пронесся по коридору и тормознул на лестнице, чтобы перевести дух и осознать, что все мои мучения с навязанным браком в итоге закончены и я добился своего. Только вот облегчения почему-то не чувствовал. На душе скребли кошки-мышки и все их собратья, у кого имелись когти и кто мог рвать ими мою совесть, превращая ее в лоскуты. Я снова выхватил веер и стал остервенело им обмахиваться. Дурацкое платье давило так, что было не вздохнуть, и если бы я был не я, то подумал, что у меня начинается настоящая бабская истерика. Мысль о том, что я больше никогда князя не увижу, не приносила облегчения. Черт-те что! Мне вдруг глупо, бессмысленно, но сильно до одурения захотелось взглянуть на него в последний раз. Я бросился к окну, которое по счастью выходило во двор, и буквально прильнул к стеклу. Как раз вовремя. Князь, прямой как палка, затянутый в мрачный сюртук и равнодушный ко всему внешнему миру, пересекал двор, направляясь к своему экипажу. Дежурный юнкер уже распахнул перед ним дверцу. Я уперся в холодное стекло лбом, чувствуя духоту, дурноту и то, что я конченая сволочь. В эту секунду князь вдруг резко обернулся и поднял голову, словно почувствовав мой взгляд. Я отскочил от окна и прижался к стене, чтобы не быть замеченным. Хотя какое это теперь имело значение? Раздался оглушительный треск. Гадское платье все же лопнуло на спине, позволяя вздохнуть полной грудью. Вот только воздух не шел. Не в моей личине было дело. А во мне. Неясное чувство, что я свершил страшную ошибку, не давало покоя, а победа в моем предприятии вдруг обернулась поражением. Но делать было нечего и обратной дороги не было. Оставалось одно. Жить дальше.

***

Лето было в полном разгаре. Ломилось через оконные рамы буйной свежей зеленью. Манило махнуть на речку, накупаться и назагораться вволю, и нам, юнкерам, после выпускных экзаменов оставалось только принести торжественную присягу Императору, чтобы вырваться на свободу. Настроение у всех было приподнятое, а я же был чернее тучи, сильно портя общую картину. Но ничего не мог с собой поделать. Мысли в голове назойливыми мухами у сладкого кружили все вокруг одного и того же и стремились к морозному февралю, венчанию и визиту князя в училище. Неясное, щемящее ощущение, что я был, мягко говоря, не прав, со временем обратилось в стойкую уверенность, и я всерьез подумывал о том, чтобы разыскать князя и принести ему свои извинения. Но меня останавливали два обстоятельства: князь с весны в Петербурге не появлялся, окончательно застряв в Сибири со своим строительством железных путей; и за то, что я натворил, не прощают.

Я российский офицер. Солдат, прошедший ужасы войны, терявший друзей, видевший, как гибнут мирные люди. Мужик, которого согнуть невозможно. И все же Назумовский умудрился сломать мне шаблон дважды: признавшись в любви и уступив мне. И ни то, ни другое не сделало его слабее, не унизило его. Он как и был, так и остался в моем понимании сильной целостной личностью. А я так бился за то, чтобы сохранить свою задницу неприкосновенной, что вдруг неожиданно для себя оказался полным мудаком. Да и задница моя, как выяснилось, была в совершеннейшем восторге от члена князя. При воспоминании о единственной ночи, когда я был распят под князем на скомканных простынях, меня вновь и вновь окатывало жаром. Со временем эти мысли доконали меня, я впал в мрачную меланхолию, прячась ото всех целыми днями в библиотеке и проигрывая наш последний разговор вновь и вновь и пытаясь найти выход из всего того, что наворотил.

«Я женат теперь на человеке бессердечном», — сказал мне князь. Но черт побери! Я хоть и был военным сапогом до мозга костей, но это не значило, что я не верил в любовь. Любовь не делает слабее, и дело было не в князе, который пошел ради Ржевского на многое. Я видел такое и ранее. Наш ротный, огромный пуленепробиваемый бизон, таял как мороженое, говоря о своей жене и дочке, таскал их фотографии в нагрудном кармане и светился как начищенная бляха, общаясь с ними по телефону, а ведь когда он орал, мы все тряслись осиновыми листьями на ветру. Я смотрел и завидовал, потому что в моей жизни любви было фиг да не фига. Кому я на хер нужен? Детдомовская крыса без гроша в кармане, знавшая только голод интерната, дым войны и одиночество холодной койки по ночам. Я жил свою жизнь, сжав зубы и ничего хорошего не ожидая. Но, может, я просто… Не встретил любимого человека? Или не смог поверить в то, что и для меня, черствого, жесткого, застывшего в своих собственных правилах и ограничениях, призванных сохранить мою жизнь, где-то в параллельной вселенной есть любовь?