Поручик Митенька Ржевский (СИ)

С учебой тоже больших проблем не возникло. Верховая езда, математика, черчение и сугубные науки, то бишь химия и механика, — все это вспомнил на ура. Хотя словесности — обязательному знанию истории всех полков русской кавалерии, их полковые традиции, униформы, быта, имен училищного начальства и всех юнкеров выпускного курса — пришлось учиться на ходу. Как и французскому, на котором тут свободно разговаривали абсолютно все. Так что я обложился учебниками и принялся грызть гранит науки. А что мне еще оставалось? Не о князе Назумовском же думать? Тем не менее история с князем лезла в голову постоянно, стоило отложить учебник в сторону и прикрыть глаза. Почему? А кто его знает.

По сути меня волновали два вопроса. Первый — что, собственно, князь теперь думает о помолвке с Митенькой. Назумовский на следующий день после дуэли уехал в Сибирь и пробыть там собирался ни много ни мало до весны. Хренов писал ему пылкие письма с упорством желающего обогатиться человека несколько раз в месяц, дабы получить подтверждение, что прежние договоренности в силе, но ответа не получил ни разу. Все это повергло его, а заодно и меня, в состояние крайней раздражительности. С одной стороны, я здорово постарался, чтобы отвадить князя от Митеньки, показав его с самых неприглядных сторон. С другой — князь, судя по его поступкам, не был лишен порядочности, если не сказать благородства, и данное им слово дорого стоило. Так что я понятия не имел, что у него на уме.

Второй вопрос, который вроде как и не всплывал на поверхность, однако нет-нет да и царапал меня коготком сомнения, состоял в том, как это князь за считаные минуты смог заставить меня, российского офицера, ощутить себя дитем неразумным.

«Однажды вы это поймете», — сказал он. Но я не понимал. Как можно из нормального мужика невесту лепить? И как я себя должен чувствовать при этом? Князь же не считал, что оскорбляет меня своим поведением, и, даже предлагая перемирие, назад не отступил и от сделанного не отказался. Упрямец. Такой же, как я. Я ведь тоже от задуманного в жизни не отступался. Не слабее, а то и покрепче князя буду. Так что все, что мне оставалось, это пытаться переключить мысли в сторону учебы и строевой подготовки. Жаль, что нервы нельзя накачать как бицепсы.

— Обездашков, вы костюм карнавальный для бала уже придумали? — Абашинский, крепкий, помешанный на физической подготовке юнкер, с которым я неплохо сблизился в последние несколько месяцев, часто пересекаясь в гимнастической зале, аккуратно тронул меня за рукав. Юнкера с моей двойной фамилией не заморачивались, урезали наполовину, используя лишь одну из них. Я чуть скосил глаза в его сторону и едва заметно кивнул, дабы не привлекать внимания дежурного офицера. Розги в училище выписывали только так, и за любую провинность.

— А я вот не решу никак, в кого лучше: в гладиатора или в античного бога, — тяжело вздохнул Абашинский.

Я хмыкнул, думая, что и тот и другой наряд призваны продемонстрировать степень накачанности икр юнкера юным институткам, которые имели честь всенепременно прибыть на бал в сопровождении своих классных дам. У меня же особых колебаний с костюмом не возникало. Мундир лжегусара я почему-то до сих пор не выкинул. Хранил как символ своего позора. Так что тратить время на изготовление костюма паяца или шута горохового не собирался. И гусар сойдет. Тем более, что князя в столице нет, а слухи про поручика, спаивающего и лапающего всех на своем пути, к зиме утихли. Ведь в отсутствии князя «Ржевский» себя больше не проявлял.

Но все эти доводы не помешали мне испытать в день бала смешанные ощущения, стоило мне снова облачиться в форму гусара. Моя мрачная физиономия сильно диссонировала с общим настроем мероприятия, поскольку остальные курсанты буквально излучали вокруг себя позитив, благодушие, а заодно и сильное амбре. Источник позитива нашелся сам собой. Все тот же Абашинский в обещанном мини прихватил меня за рукав, увлекая в сторону гардероба, где, спрятавшись за вешалками, сидел наш сокурсник — обряженный в костюм попа, круглый добродушный весельчак юнкер Рязанов. Он лелеял на руках как младенца огромную бутыль, в которой колыхалась загадочная жидкость. Именно она, судя по лицам окружающих в радиусе десятка метров, и являлась источником веселья. Я же оставался единственным, кто еще не приложился к «прекрасному». Мне тут же протянули небольшой мельхиоровый стаканчик, до краев наполненный мутным сладко пахнущим напитком.

— Не побрезгуйте, Обездашков, — пьяно улыбнулся раскрасневшийся поп Рязанов. — Наливочка. Бабка моя сама делает. Передала на днях с оказией.

— И как вы только ее мимо дежурных протащили? — проворчал я, чувствуя себя старым баобабом в компании молодых да резвых. Ведь биологически я был лет на десять старше всех юнкеров в училище, а морально — на все двести. — Пить не буду. Я буйный делаюсь.

— Да тут же крепости нет никакой, — пожал плечами Рязанов и, словно подтверждая безобидность «наливочки», махнул предложенную мне стопку сам.

— Что вы, право слово, Обездашков, против всех идете? — услышал я у правого плеча. Самый нелюбимый мной юнкер граф Краснов, отличающийся редким снобизмом, стоял, картинно облокотившись на перила и выразительно выгнув бровь. Выбирая наряд, он особо не скромничал. Нарядился явно королем Артуром. Корона, по крайней мере, присутствовала. — Мы все выпили и отвечать всем. Или вы замайорить боитесь?