Дочки-матери, или Во что играют большие девочки (Сборник)

Снаружи дома тоже были звуки – из-за большого пустого воздуха они звучали четко и ударялись о стекла и улетали прочь, оставляя тихий звон: прошуршала машина по дороге, цепочка собак приветствовала ее эстафетой взлаивания, у кого-то на дальнем холме упало ведро на бетонный пол и укоризненно крикнула женщина, с другого конца длинно промычала корова, призывая к своему набухшему вымени хозяев, и я вспомнила про свое молоко, из-за которого мне сейчас было так плохо, – оно прибывало и прибывало, а выхода наружу не могло найти и было слишком горячим для мальчика, и предстояло что-то с этим делать, только не сейчас, не сейчас, дайте мне спать, и разверзлась тьма и поглотила меня в черный бархат забытья.

Через несколько часов в ночи я проснулась – вынырнула отдохнувшая, хоть и по-прежнему с высоким жаром, но сил прибавилось и будущее прояснилось – все наладится, мама все сделает.

Во тьме сиял крошечный огонек печки – тлели угли, и этот небольшой красноватый свет вычерчивал картинку: младенец лежал у мамы на коленях развернутый, махал ручками и ножками и блаженно молчал, а она говорила ему что-то очень интересное для обоих и попутно общипывала листья для следующей ароматической ванночки: до меня доносились запахи лавра и эвкалипта.

– …и персик тоже положим, знаешь, какой у него прекрасный аромат? В нем тоже есть эфирные масла, – ворковала мама младенцу, над лицом которого мельтешили в темноте длинные струящиеся листья. – И крапиву мы тебе положим, и обязательно череду, дедушка твой собирал, и ромашку положим, и будешь ты у нас белый и целый, моя красота ненаглядная.

Не вставая с места, мама управляла миром при помощи рук и разумного расположения рычагов: зачерпнула из одной кастрюли, налила в тазик, потом из чайника крутую булькающую струю, и понеслись раскрываться во тьме зеленые листья всех оттенков.

Помешала рукой воду, обсушила возле печки ладони, подняла ручки младенцу вверх, посмотрела ранки – прошептала что-то изумленно-сердитое, подула на подмышки, сказала ему опять что-то круглое и обволакивающее, младенец смотрел на нее с видимым удовольствием.

Я не могла пошевелиться от покалывающего долгожданного покоя, будто ангелы развязали мои туго скрученные узлы: так чисто вошла в пустую голову темная вода сна.

Муж мой, видимо, спал наверху.

– Твоя мама – вообще, – сказал он вполголоса утром за чаем, его лицо тоже разгладилось и успокоилось. – Как этот. Алхимик! Посмотри на него.

Наконец я разглядела мальчика.

Он оказался необыкновенно хорош собой, изливал сияние из глаз и был весьма доволен своим появлением на свет.

Мы все думали примерно об одном и том же, и каждый испытывал разные чувства – но обсуждать это было невозможно.

– Кожа заживет быстро, – сказала мама. – Скоро совсем потеплеет, и можно будет хоть на целый день его раздевать!

К полудню муж уехал, успокоенный, что все выживут, а ему можно продолжать работать.

Я завернулась в кокон целебной скуки, стенки ее настолько толсты, что не пропускают язвительных кривляний остального мира.

Мы перебрались наверх, в светлую гостевую спальню.

Папа сгонял в город и купил маленькую печку, она быстро раздувалась и шпарила тепло так, что приходилось откидывать стеганые одеяла.

Температура немного спадала, мальчик рос прямо на глазах, и только грудь оставалась огромной и болезненной.

– Тебе не стоит много пить чая, – сказала мама, надевая на мальчика шапочку. – У Назико невестка медсестра, ты же ее помнишь, придет скоро. Она умеет рожениц приводить в чувство, все пройдет. А мы пойдем цыплят кормить.

Мама ушла вниз по лестнице, шагая очень осторожно, чтобы не уронить ребенка, а я снова задремала.

Папа снес курице башку, он ее ощиплет и сварит бульон.

Мама напечет своего овсяного кекса с киви.

Время прилегло рядом и подуло мне в лоб.

Наверное, когда-нибудь я все пойму.