Новое средневековье XXI века, или Погружение в невежество

Начнем с важного источника — реформы 1861 г.

После этой реформы состояние России стало нестабильным. Возникали новые общности, новые поколения, изменялись мировоззрения, образование, стали развиваться общественно-экономические формации — и в то же время появлялись новые цивилизационные черты. В России Н. Я. Данилевский предложил признаки для различения «локальных» цивилизаций, а носителем главных черт у него является надклассовая и надэтническая абстрактная общность, которую он назвал «культурно-исторический тип» [413]. Цивилизация у него представляется как воображаемый великан, «обобщенный индивид». Данилевский видел в этом типе очень устойчивую, наследуемую из поколения в поколение сущность — народ, воплощенный в обобщенном индивиде. Эта его модель была плодотворна, и она дала полезные ростки.

В начале XX в. модель культурно-исторического типа еще развивалась, но были и параллельные картины цивилизаций. Например, Л. Карсавин, близкий к евразийцам, предложил концепцию восприятия народа как единого тела: «Можно говорить о теле народа… Мой биологический организм — это конкретный процесс, конкретное мое общение с другими организмами и с природой… Таким же организмом (только сверхиндивидуальным) является и живущий в этом крае народ. Он обладает своим телом, а значит, всеми телами соотечественников, которые некоторым образом биологически общаются друг с другом» [414].

Конечно, здесь термины «тело», «биологический организм» употреблены как метафоры, но выбор метафор, тем более таких жестких, отражает укорененные представления. Устои системы культурно-исторических типов непрерывно изменяются и распадаются, хотя иногда мы это не видим. Это проблема власти, политики и общества.

Вот пример. После крестьянских волнений 1902–1907 гг. либеральная элита качнулась от «народопоклонства» к «народоненавистничеству». Кадет и известный культуролог М. О. Гершензон писал в книге «Вехи»: «Каковы мы есть, нам не только нельзя мечтать о слиянии с народом, — бояться мы его должны пуще всех казней власти и благословлять эту власть, которая одна своими штыками и тюрьмами еще ограждает нас от ярости народной» [415].

С другой стороны, в России необычно быстро масса общинного крестьянства организовалась, соединенная новым мировоззрением и сетевой коммуникацией. Кризис долго развивался и соединился в сложный синтез — гражданской «холодной войны», революции и подготовки других двух революций. Вектор движения России был в другую сторону от капитализма (см. [416]). И ведь в то время население России состояло на 85 % из крестьян! Да и городские рабочие были еще наполовину крестьяне. Это общество было совершенно иное, другое, чем в Европе и Америке.