Контрреволюция

Он был убежденным монархистом, но считал, что назрело время расширить опорную базу царской власти, и эту базу он видел в земстве с расширенной компетенцией, возглавленном Государственной думой.

Государственную думу он считал высшим учреждением в империи, в его глазах она была выше Республиканского совета, и он требовал к ней и к себе как ее председателю исключительных знаков уважения со стороны бывших представителей бюрократии. С министрами он говорил наставительным тоном, и его величественная осанка, самоуверенные манеры и громкий голос подчас раздражали царских министров, и они часто и охотно величали его, конечно за глаза, «индейским петухом».

В качестве председателя Государственной думы, Родзянко считал себя не только в праве, но обязанным говорить царю открыто обо всем, что делается в стране, точнее обо всем, с чем Государственная дума и он, Родзянко, были не согласны. По-видимому, и на Николая Второго наставительные речи Родзянко производили неприятное впечатление, и он неохотно принимал его.

Когда война расшатала устои власти и призрак революции стал принимать все более и более определенные формы, Родзянко неоднократно рекомендовал царю те меры, которые, по его мнению, могли предотвратить революцию. Но, когда революция вспыхнула, он счел себя вынужденным самовольно взять власть в руки. Вырывать власть ему ни у кого не приходилось. К вечеру 24 февраля власть была уже выпущена из рук царским правительством. Родзянко попытался поднять ее, но, конечно, не для того, чтобы способствовать дальнейшему развитию революции: наоборот, он надеялся затормозить ее победоносное шествие или направить ее в более спокойное русло. За несколько минут до принятия им окончательного решения он сам квалифицировал самовольное взятие власти как «прямой революционный акт» и говорил, что не может на это пойти. Он все же пошел на это, потому что видел перед собой полный развал старого правительства и считал, что его положение председателя высшего учреждения в стране обязывает его стать во главе народного движения и направлять его.

Фактически никакой власти у него в руках не оказалось, и сил и средств руководить движением у него не было и быть не могло. Случилось обратное: не он направлял народное движение, а революционный поток нес его самого, как щепку, и выкинул в сторону, когда он оказался ненужным. Все, что происходило с Родзянко, и все его переживания мне хорошо понятны, потому что, хотя и в меньшей степени, мне самому пришлось пройти через те же события и те же переживания.

После образования Временного правительства Родзянко оказался не у дел. Он тщетно старался поддержать значение Государственной думы в стране, но членам Временного правительства, конечно, и в голову не приходила возможность в какой бы то ни было степени возобновлять деятельность Государственной думы.

Всю свою энергию и силы Родзянко отдал проповеди – война до победного конца. Он был, несомненно, искренним патриотом, болезненно переживал наши неудачи на фронте и непорядки в тылу, горячо любил родину. Но, конечно, он не сознавал того, что любит только ту родину, которая обеспечивала ему и материальные средства, и привилегированное положение в стране, ту родину, которая вознесла его на исключительную роль.