Милая Анечка, я очень огорчена тем, что, получив мою дурацкую и невнятную весточку, Вы уже, очевидно, предприняли какие-то шаги в Восточной редакции. Напрасно. Я отказалась от переводов Тагора не из-за занятости, а потому, что они у меня не получаются. Оттого, что я сейчас располагаю свободным временем, дело, по-моему, не меняется. И тогда, когда я делаю переводы, лежащие у Вас в столе в той маленькой книжечке, у меня было достаточно времени, однако они, по общему мнению, вышли дерьмовые. Значит, не во времени дело. Если Вам любопытно, посмотрите у Ярославцева[134] стенограмму обсуждения моих тагоровских переводов — и тон их и сущность скажут Вам больше, чем мой эпистолярный лепет. Сашка Горбовский[135] просто небольшой подлец и как таковой для меня не в счет, но с мнением других я обязана считаться — хотя бы внешне! Я не собираюсь пользоваться отчаянным положением второго тома, Шервинского[136], Ярославцева и еще какой-то дамы, чтобы ввинтиться в эту редакцию; не собираюсь латать дыры, оставленные Ахматовой[137] и Тушновой[138]; найдутся и без меня охотники. Стара я, чтобы себя ломать — и так вся переломленная. К тому же только что отработала 4 месяца без перерыва по 14 часов ежедневно — единственный отдых был — считка с Вами маминой книжечки. Я устала и еле дышу, и мне также мало дела до Тагора, как и ему до меня. Пусть другие причесывают ему бороду на русский лад — желаю им успеха.
Отдышусь, «доведу до ума» злополучную Лопу, а там видно будет — или не будет.
В Москву я в ближайшее время не поеду и заботиться о хлебе насущном не буду — Бог подаст, а не подаст — значит его и вправду нет.
Очень жду Вас в Тарусу — об этом писала Вам и жду Вашего ответа. Будем вместе соображать, где было «ихнее гнездо хлыстовское»[139] по указанным мамой приметам, часть которых сохранилась и по сей день.
Есть к Вам одна наглая просьба: если не очень трудно, перешлите одного пресловутого Тагора по адресу: Москва Г-69, Мерзляковский переулок 16, квартира 27. Елизавете Яковлевне Эфрон. Это старшая сестра моего отца, мама называла ее «солнцем нашей семьи». Если хотите взглянуть на это солнце, пока не закатилось, и пока оно — (ей много лет), то зайдите, предварительно позвонив (К 5–59–94) <и> объяснив, что Вы несете книжечку по моей просьбе, Вы увидите женщину, которая сохранила мамин архив, и конуру, в которой мама жила с Муром вдвоем после нашего с отцом ареста. Это темная прихожая перед теткиной комнатой. Взглянув — Вы еще что-то поймете в маминой жизни. И в моей, может быть. Ибо это и моя конура. Тете я посылаю открыточку, что Вы или пришлете книжечку или занесете.
Приехать сюда можно после 15 мая, в любое время между 15–31, только предупредите. Не только можно, но и нужно. (Приехать.) Целую Вас, спасибо за всё.
Ваша А. Э.
Мой адрес: не «Таруса 1 Дачная» и т. д. а Таруса 1-я Дачная ул. Дачных ул. у нас три — из них моя — первая!
21
15 мая 1961 г.[140]
Милая Анечка, я в таком обалдении, что не помню, написала ли Вам в ответ на Твардовского, или, мысленно поговорив, на этом успокоилась? Так или иначе, все получила, за все спасибо. Твардовский очень хорош — не ожидала — а относительно Андрюши Вознесенского просто пришла в восторг — то самое[141]. Только почему он не понял, что у беременной под шалью?[142] Хорошо хоть не усомнился в поэмах. А что дальше слышно?
Может быть, к концу месяца приеду на коротко в Москву, может быть, и нет, а Вас ждем в начале июня, надеюсь, что ничего не помешает. Сейчас дожди, соловьи, черемуха.
Обнимаю Вас.
Ваша А. Э.
вернуться
132
В воспоминаниях («И берег милый для меня») Татьяна Щербакова, жена режиссера Юрия Щербакова (см. о нем. коммент. 10 к письму 54 от 15 ноября 1962 г.) и соседка А. Эфрон, описывала ее тарусский домик и его обитателей:
«Срубленный из тонких осиновых бревен, он выглядел очень скромно. Три ступеньки, маленькое крылечко, крохотные сени — и вы попадаете в первую половину дома. Кушетка, столик, печка с плитой — это была и кухня, и комната Ады Александровны. Разгорожен дом дощатой стенкой, не доходящей до потолка, и холщовой занавеской, вышитой крестом.
Вторая половина состояла из проходной столовой и угла, где была комната Ариадны Сергеевны. Комната была и спальней, и рабочим кабинетом. Стол у окна, кушетка, несколько стульев, шкафчик, тумбочка. В этой комнате была дверь на маленькую террасу. Наверху, куда вела наружная лестница, была еще мансардная холодная комната для приезжающих, для гостей. Это описание не передает ощущения целесообразности, порядка и, главное, уюта и теплоты, которые были в доме.
Не сразу можно определить, чем создавалась эта атмосфера. Множество букетиков, каждый составленный на свой манер, кошка Шуша, удивительная своим мяуканьем с человеческими интонациями, деревенские половики, ситцевые симпатичные занавески. Нет, дело было не в этом, а в том, как чувствовали себя, как ощущали свой дом хозяйки. Было очевидно, что им здесь нравится, что им светло, хорошо. Эти стены не ограничивают их, а защищают». http://www.radnews.ru
вернуться
133
Печаталось: В2. С. 101–102; Громова. С. 615–614, в обоих изданиях — с сокращениями.
вернуться
134
Геннадий Борисович Ярославцев (1930–2004) — переводчик, специалист по Китаю. Работал в издательстве «Художественная литература» (до 1990 г.).
вернуться
135
Александр Альфредович Горбовский (1930–2003) — историк, публицист. Переводил Р. Тагора.
вернуться
136
Сергей Васильевич Шервинский (1892–1991) — поэт, переводчик, писатель, искусствовед, автор книг для детей.
вернуться
137
А. Ахматова, как и многие другие поэты (как и М. Цветаева в 1940–1941 гг.), стала переводчиком поневоле (когда их собственные вещи не печатали). Она перевела поэтические произведения 150 поэтов с 78 языков.
вернуться
138
Вероника Михайловна Тушнова (1911–1965) — поэтесса и переводчица. Член Союза писателей СССР (1946). Переводила с многих языков самых разных поэтов, среди которых и Р. Тагор.
вернуться
139
Хлыстовское кладбище на крутом берегу Оки в Тарусе не сохранилось.
вернуться
140
Печаталось: В2. С. 108.
вернуться
141
Андрей Андреевич Вознесенский (1933–2010) — один из известнейших поэтов середины XX в. Очевидно, Ариадна Сергеевна имела в виду не рецензию Твардовского, напечатанную в «Новом мире», а внутреннюю его рецензию (которая являлась основой новомировской, но была напечатана с некоторыми сокращениями) на рукопись книги «Избранное». Там во фразе «Кстати, когда некоторые особенности стиха Цветаевой (рифмы, ритмы, звукопись) станут общим достоянием <…> откроется один из источников завлекающего простаков „новаторства“ некоторых молодых поэтов наших дней» вместо «некоторых молодых поэтов наших дней» указаны имена этих поэтов: «Вознесенских, Евтушенок и т. п.» (В2. С. 108).
вернуться
142
Имеются в виду строки второго стихотворения Цветаевой «Запечатанный, как рот оракула…» из цикла «Под шалью» (1924): «Женщина, что у тебя под шалью? / Будущее!».
