Алле-гоп! (СИ)

— Бля–а–а! — заорал Славка и бухнулся на колени рядом с предполагаемым трупом. — Влас! Ты чо? Я щас скорую, я щас, я быстро! — И свистит своему конику. Но умчаться за подмогой не получилось. Северинов вдруг мгновенно ожил, схватил парня за грудки и дёрнул на себя. Тот чуть было не вмазался лбом в подбородок притворщику, опёрся на руки и выпучил глаза.

— Какого чёрта ты сегодня ныл, что не хочешь ехать в клуб? — неожиданно зло процедил Влас. — Какого чёрта ты изображал робкого неумёху, если ты скачешь как заправский жокей? И не нужно мне рассказывать о деревенском детстве. Сейчас в деревне скакунов не разводят, только на конезаводах! Отвечай! — И держится крепко, и смотрит испытующе, и увильнуть не даёт.

— Я думал, ты умер… — жалобно и как будто с сожалением прошептал Славка.

— Не слышу внятного ответа!

— Ну–у–у… Я это… Э–э–э… — И, похоже, туманится не только речь, но и голубые глаза, и беспутое сознание парня. Славка наклоняется ниже над Власом и… захватывает его губы своими сухими губами. Целует. Всё. Влас рассыпался, распылился: период полураспада его страсти оказался слишком мал и слишком реактивен. Наплевать, откуда у мелкого такие навыки! Северинов даже удивиться не успел такой инициативе Славки, зарычал в него, оттолкнул так, что тот приземлился рядом на спину. А сам навалился на него всем своим нетерпением и вобрал в себя его мягкие губы, скользкий язык, судорожное дыхание, тонкую кожу под глазами, острый подбородок и гудящую стоном шею. Издалека никто ничего бы не заметил, только пасторальная картинка: в высокой траве мордами друг к другу стоят два жеребца рыжей и вороной масти: один презрительно смотрит на что–то вниз, другой игриво шевелит ушами и кивает горбоносой мордой, беспрестанно переступая как будто готовый вновь к лихому бегу.

— Вла–а–ас! Эге–гей! Вла–а–ас! — послышалось из рощи. Этот вполне узнаваемый голос нарушил всю идиллию и отрезвил обоих. Это Георг. Он пустился на поиски и тоже сбился с маршрута. — Вла–а–ас! Где вы, черти?

Этот голос расцепил два тела. Оба лихорадочно рукавами вытерли губы, хотя румянец и красноту все равно не скрыть. Поднялись и оба заскочили одновременно на своих скакунов. Помчались, не сказав ни слова друг другу. Теперь первый Влас, а за ним серьёзный Славка. Каша в голове у обоих, но выдохнул довольный только один.

***

Этот поцелуй на лоне природы всё испортил. Всю методу воспитания провинциального ниочёмыша. Влас впал в предпаническое состояние (если такое бывает). Не нужно было целовать парня: ощутить его на вкус — это неосторожно, испить его — это даже опасно… В то же воскресенье Влас не мог заснуть, ворочался, крутился, истерзал одеяло, не мог прогнать надоедливые мысли. Его мягкость губ, дрожащие ресницы, блестящая мокрая полоска глаза, сладкое дыхание, поддающаяся плоть — всё это мешало заснуть, свербило в мозгу, злило и душило. Вдобавок посреди этой борьбы с бессонницей Влас услышал тревожный крик, взрезающий покров ночи. Крик Славки.

Северинов мгновенно подскочил с кровати и устремился в комнату для гостей. Славка сидел, подтянув одеяло к подбородку. Глаза незряче выпучил, не шевелился.

— Ты чего? — встревоженно спросил Влас. — Чего кричал?

Парень ответил не сразу. Несколько секунд собирался с мыслями, испуганно рассматривал вошедшего.

— Н–н–ничего… Я нечаянно.

— Приснилось что–то страшное? — Влас сел на край Славкиной кровати, участливо взглянул тому в глаза, приподняв лицо за подбородок. — Ну? Расскажи.

Славка вывернул лицо из рук своего хозяина, развернулся к нему спиной и лёг в позу зародыша, укрывшись одеялом, только вихрастая макушка торчала из–под этого уютного сугроба.

— Приснилось, что я умер, — глухо донеслось изнутри. — Ты меня убил. И я в гробу, наручниками этими утрешними связанный. Ужас.

— Слав, ты меня так боишься, что ли? — Тёплый сугроб безмолвен. — Э–э–эй! Ну! Это тебе первый раз такое снится? — Славка даже башкой не кивнёт. — Ты же понимаешь, что я не причиню тебе зла. Сла–а–ав! Повернись. — Но тот замурован одеялом и не реагирует никак. Тогда Влас пододвинулся к мягкому кокону, лёг на бок и обхватил этот кулёк с трясущимся парнем внутри. — Ну? Не трясись. Ты боишься не меня, а смерти. Ночью бывает с каждым. Смерти бояться глупо: пока ты жив — её нет, когда она придёт, тебя не будет… Это не я сказал. Это Эпикур.