Алле-гоп! (СИ)

— Я прошу тебя: не нужно кнутом, — жалобно произнёс наказуемый. Влас присел перед ним на корточки:

— А чем ты хочешь?

— Многохвостой или ремнём хотя бы, или даже рукой, только не этим…

— Проси.

— Влас…

— Скажи по–другому.

— Как?

— Подумай.

— Х–х–хозяин… — выдавил–таки из себя Слава. — Накажи меня ремнём или рукой.

— Нужна формула вежливости. Плохо просишь. — В глазах Власа огонь, азарт, неудержимость. Он уже забыл зарок оставить девайсы и Тему в покое, воспитывать Славку как–то иначе.

— Хозяин, пожалуйста, накажите меня рукой или ремнём. Я очень прошу. — И уже эти слова вдруг замутили сознание Славкино, он даже дышал тяжело. Как так?

— Встань. Иди за мной. — Влас подвёл парня к предмету мебели, похожему на скамейку, но со столбиками по двум сторонам, с которых свисали кожаные ремни–наручники. Штуковина напоминала какой–то непонятный тренажёр. — Ложись на спину.

Славик неловко лёг спиной на холодную кожу, его начало трясти сильнее. Северинов же умелыми движениями затянул ремни вокруг его запястий. И двумя руками ухватил за щиколотки ноги парня. Поднял их вверх. Так же уверенно и быстро спустил с потолка верёвку, прокатив её на шарнирах, к скамейке. И перемотал ею в крепкий захват ноги Славика. Бедного виновника такая поза — с зафиксированными руками и подтянутыми кверху ногами — пугала ещё больше. Дрожь не проходила, глазищи раскрыты страхом.

— Х–х–хозяин, пожалуйста, пусть ремнём… — вновь осмелился Славик и повернул голову за Власом, который направился к маленькому столику. Тут–то парень и увидел себя в зеркало на всю стену. Ширма, ранее закрывавшая стекло, была сегодня им же, любопытным, открыта. И теперь он с удивлением разглядывал себя в зеркале: тело под прямым углом закреплено на верёвке. Оно белое до голубизны, беспомощное, жалкое, худое: никакого мужества и брутальности. Брутальность только стояла колом, близко к животу — это Славка тоже изумлённо подметил. И всю фильму он смотрел дальше на этом широкоформатном зеркале. Славка себя не узнавал. Он как будто смотрел кино с плохим актёром в главной роли. Актёр явно переигрывал — зажимчик налицо: слишком много страха и дрожи, слишком растерянный взгляд, слишком конвульсивные колени и сжатые кулаки.

Славик увидел, как другой актёр — тоже переигрывающий важность и льдистость — подошёл со стороны стыдно–оголённой задницы, в руках у него что–то типа ремня. Этот второй актёр прищурился и занёс ремень над телом… Ух! Пять дэ! Картинка, да ещё и ощущения. Нежная кожа задней стороны бёдер защипала, загорела, зажарила. Методичные удары покрыли ягодицы и бёдра ярко–розовым. Славик именно в зеркале увидел, как это всё невыносимо сексуально, и колом стоящий член заныл и запульсировал. «Могу ли я попросить, чтобы он что–то сделал с эрекцией? Не разозлится ли? Надо, чтобы он расстегнул ремни, позволил самому всё сделать. Хотя лучше бы он…» — Славка иногда останавливался в таких мыслях, одёргивал себя, но проваливался в них вновь и вновь. Наказание ремнём оказалось больнючим, Славке представлялось, что кожа под ягодицами лопнула, из ремённых следов сочится кровь. Только созерцание сего действа со стороны позволило ему не орать, а переносить стоически и даже эротически. Тем более Влас был хорош: прямая спина, вздувшиеся вены на шее и руках, работающая спина, неизменная маска холода на лице. Нет, у такого нельзя просить подрочить. Сколько раз ударил Влас, Славка не считал. Наверное, много. Когда же всё прекратилось, Славик и не рассчитывал, что свобода близка, что сейчас–сейчас нежные руки загладят вину. Он с удивлением заметил в зеркале, как Влас (или какой–то актёр?) вдруг сел на колени, как раз там, где горела кожа и где было стыднее всего, и… Раз, два, три, четыре — лёгкими касаниями несколько раз поцеловал отодранное тело, коснулся саднящей кожи мокрыми губами. Склонил голову, и его жёсткие волосы ощекотали задницу Славки. Парень даже застонал от кайфа. Но Влас, по–видимому, не стремился загладить боль. Он просто сидел напротив практически подвешенного Славика, схватившись за пах и медленно качая головой, как бы говоря: «Нет. Нет. Нет». И никакого удовольствия и торжества что–то Славик не разглядел в лице садюги.

Славик пристально всматривался в своего «хозяина» — плохо ему, что ли? Может, сейчас попросит прощения и выпроводит вон, осознав свою садистскую сущность? Но Северинов, просидев в рефлексивном трансе минут пятнадцать, ничуть не смущаясь своей коленопреклонённой позы, жёстко высказался:

— Завтра пойдёшь со мной в банк, а в доме займутся восстановлением системы. А сейчас лежишь смирно ещё час. Уверяю тебя — это благоприятное время и отличная поза для размышлений о своём поведении.