Алле-гоп! (СИ)

Потом была и «морожка». У Славика обнаружилась приятная особенность то ли забывать, то ли делать вид, что ничего не было, что не простоял на коленях всё утро. Он весело молол всякий наивный бред, рассказывал, как в детстве вместе с тем самым Стасом он делал мороженое из йогурта. Рассказывал, как в подвале, будучи подростками, они играли в «фашистов» и «партизан». Поведал, что на море был целых два раза: «На Азовском и на Азовском же…» Впрочем, Влас слушал вполуха. Тревога. Неприятное чувство опасности, нарушенного спокойствия вернулось к нему после того, как зажал парня в коридоре. Пришёл к выводу, что нужно гнать прочь дурные мысли. Нужно ощутить власть. Нужно прекратить жалеть и рефлексировать. Нужно просто идти к цели.

Нужно действовать механистически. Прямоугольно–прямолинейный план и пошаговое исполнение. И тогда не будет этих лишних, неприятных переживаний.

— Так. Сейчас корми рыб. Час можешь читать Гюго. Далее в душ. Одежду кинь в стиральную машину, найду тебе что–нибудь новое. Далее в ту комнату раздетый, — повелел Влас, прекращая посиделки. Славик прекратил крутиться на барном стульчике и дрыгать ногой.

— Блядь, — не выдержал мелкий.

— Десять, — спокойно ответил Северинов и отправился мыть посуду.

— Это для ровного счёта, — зло ответил Славка и вымелся из кухни, чтобы исполнять все распоряжения: кормить, читать, мыться, кидать, долго не выходить из ванной комнаты (ведь никто не обозначил время), долго стоять в дверях, высунув нос в коридор и прислушиваясь, забежать голым к себе и долго сидеть смиренно на кровати, медленно–медленно двигаться к той страшной комнате, с минуту стоять перед чуть приоткрытой дверью и услышать, наконец:

— Ещё с минуту проканителишься, получишь больше, чем десять!

И Славка залетел в тёмную комнату.

Влас стоял, прислонившись к стене, он был всё в тех же джинсах и в чёрной майке. В руках плётка. Голый парень, запрыгнувший в комнату, сразу почувствовал стыд и холод кожи, прикрыл свои причиндалы руками.

— К кресту, — дал краткое приказание Северинов. И Славик подошёл к иксообразной штуковине и даже сам задрал руки вверх и продел в петли, Северинову оставалось только застегнуть ремни. Он положил ладонь парню на спину: — Дрожишь? Дрожи. Ты должен считать, не забывай. Но сначала я разогрею тебя.

Откуда в руках у Власа появилась плётка с широкими полосками кожи, Славик не увидел, но почувствовал. Удары, почти обнимающие тело, неболезненные, недостаточные, покрыли теплотой спину, поясницу, ягодицы. Влас бил на выдохе, по скулам бегали желваки, тёмные глаза сузились, как бы примеряясь. Привязанный выгнулся и покачивался навстречу ударам, розовыми стала не только кожа тыла, но и щёки Славки, глаза вдруг стали закатываться, губа закушена. А когда Влас прекратил «разогрев», то из парня вырвался тихий стон. И это был стон разочарования. Потом начались настоящие удары, однохвостой плёткой с хлопушкой на конце.

Дрожь в теле у Славки куда–то пропала, изгнана этими девайсами. На смену ей пришла расслабленность, пустота, внутри выло как в колодце, а кожа загоралась огненными линиями. Он почти висел на ремнях креста, ноги подкашивались. И боль была какая–то возбуждающая, желанная. Восьмой раз Славка не посчитал. Он в полубреду осознал, что у него стояк. Он стал думать, с чего бы и что теперь с этим делать. Ничего не придумал, а за упорное, практически невиновное молчание заработал ещё два удара. Но и как их считал, не помнил… Он помнил только, что потом было опять хорошо. Щекотно на шее, горячо на спине, сладко в паху. И руки не оттягивали больно ремни, и в комнату вроде как не шёл, а парил. Или кто–то нёс? И самое приятное — мягкие руки с масляным кремом на бёдрах, на плечах, на всей поверхности спины и на ягодицах. Тело поёт торжественно и органно, руки выводят нежную мелодию. И так спокойно на душе, и только это нытьё в паху… И тут Славка вдруг отчётливо вспомнил утреннее обещание:

— А как же дрочка?.. — проныл он.

— Хорош–ш–шо… — кто–то прошипел в ухо. И дрочка реализовалась сама по себе, без усталости правой руки и без вызова особых картинок в мозгах. Почему–то перед глазами стоял торс мужчины и бугристые, хотя и неперекаченные руки. И тёмные глаза. Они совсем близко, в них утонуть, туда провалиться и лететь счастливому. От пляски в паху вдруг Славик зашёлся сбитым дыханием, прижал к себе благодетеля и громко застонал в ухо ему:

— С–с–суча–а–ара!

Весь вечер на арене рыба–клоун! Уморительные репризы, жонгляж столовыми приборами и подручными средствами! Смешные падения и неловкие кувырки! Работа с публикой и музыкальные номера! И всё это наш Клоун–рыба!

========== Номер восьмой: «Иллюзион с открыванием замков» ==========

Славка проснулся слишком рано. Уже не ночь, но ещё не утро. Серая граница нового дня. Он чувствовал себя странно — несмотря на видимую инфантильность, он всё–таки не страдал детской забывчивостью. Он прекрасно помнил, что стонал и пыхтел от удовольствия, когда Влас его «наказывал». Правда, он не помнил самого Власа. Славке почему–то казалось, что Северинов тоже стонал, что его дыхание было прерывистое, глаза шалые, руки нетерпеливые. Он даже был почти уверен, что «садюга» остался спать в его, Славкиной, кровати, хозяйски обнимая жертву. Но Власа рядом не было, даже запах его вытеснил ночной воздух из открытой форточки.