Колокол в колодце. Пьяный дождь

— Пять лет… война… разоренная, ограбленная страна… Только и всего.

— Значит, все-таки помнишь!.. Зачем же тогда отрицал? — Я не ответил. Не выпуская моей руки, он отвел меня в дальний угол мастерской. Стульев там не оказалось, и он, вынув из внутреннего кармана газету, расстелил ее на полу. Мы сели на нее. — А это помнишь? — И он имитировал жалобный голос Йенци Теглаша: — Геза опять не прибрал постель.

Я ничего не сказал. Хотя отлично помнил, несмотря на то что это было в годы юности. Тогда мы только что познакомились. Шел тысяча девятьсот тридцать третий или тридцать четвертый год… Меня как раз выпустили из пересыльной тюрьмы, наголо остриженного, худого, оборванного и грязного. Мне совсем некуда было деваться. И тогда я пришел к Йенци Теглашу: может, разрешит провести несколько ночей в мастерской.

Конечно, он разрешил. Несколько ночей растянулись на несколько месяцев, на все лето. Геза тоже жил у Йенци. Жил? Как и я. Мы расстилали на полу газеты и на них спали, ибо не имели ни кровати, ни постельных принадлежностей. Но ведь было лето и была молодость. И если Геза иногда забывал утром свернуть газеты, Йенци жалобно-просящим голосом укорял: «Геза опять не прибрал постель!» И самым смешным было то, что Йенци говорил это совершенно серьезно.

— Съешь кусочек рокфора! — сказал Геза и шутя подставил мне под нос свой кулак.

Живя у Йенци, мы съели столько рокфора, что он опротивел нам на всю жизнь. Йенци одну картину из своей футуристической мазни продал торговцу сыром, который заплатил натурой. Он дал за нее четыре или пять кругов сыра, каждый с мельничный жернов. Все рокфор. Когда я спросил у Йенци, почему он взял только этот сорт, он сказал: «В детстве я часто слышал его название, а попробовать так никогда и не довелось…» Ну вот и дорвался. И на нашу долю осталось. Мы ели его утром, в обед, вечером — без хлеба, запивая чаем, потому что ничего другого у нас не было. Его запах, вкус преследовали меня даже спустя многие годы.

По установившейся у нас традиции, я должен был сейчас, содрогаясь, громко произнести: «Бр-р-р…» — и молить о пощаде: «Лучше я пойду посмотрю выставку в Художественном салоне!» Но на этот раз мы молча сидели на газете.

Наконец Геза, словно мы только что встретились, спросил:

— Когда ты приехал?

— Сегодня на рассвете.

— А Марта с детьми?

— Они не приехали.

— Что нового дома? — спросил он, помолчав.

— Собирают виноград… Ждут тебя. — Геза ничего не ответил. — Твоя мать боится, что там пройдет линия фронта… Хочет, чтобы вся семья собралась дома. — Он отвернулся. После небольшой паузы я сказал: — Шандор все-таки отвел корову назад…

Он сделал вид, словно не слышал.

— Что ты скажешь об этом балагане? — спросил он, кивнув в сторону остальных. — Мне осточертел этот животный страх. Если нам придется подохнуть, значит, так тому и быть. Собственно, мы и так получили довольно длительную передышку.

— Меня уже ищут, прислали повестку домой.

— Меня тоже. Увиливаю. Тебе не нужны новые документы?

— Пока нет. Скажи, — и я посмотрел ему в глаза, — ты на самом доле веришь в этот вздор насчет Сибири?

— Да какое там! Им лишь бы скулить, а по какому поводу — неважно, — сказал он, зло осклабясь. — Впрочем, — добавил он задумчиво, — я бы ничуть не удивился, если бы русские основательно проучили нас. И вполне понял бы их.