Битва за Лукоморье. Книга II [сборник litres]

Нет, пара эти двое, царь-наемник и его упрямая и гордая царица – все-таки загляденье! Мадина могла что угодно говорить в пылу обиды, но мужа она любила. Ничегошеньки в ней к Гопону не остыло.

– Я – твой должник, Добрыня Никитич, – понизил голос алырский царь. – Как ты ее нашел-то? Где баканцы ее в плену держали?

Великоградец не сомневался: это будет первое, о чем царь-наемник его спросит. Но Милонегова дочь за спину Добрыни прятаться не стала – и решила объясниться с мужем сама и сразу.

– Баканцы здесь ни при чем. Не крали они меня, – Мадина вскинула голову, но ее голос тоже прозвучал тихо – и неожиданно мягко. – Всё тебе расскажу как есть. Только давай не здесь… Устала до смерти, прилечь бы поскорее.

Гопон нахмурился. Сбитый с толку и вконец ошарашенный, он ничего не понимал. Совсем. Но, похоже, про себя согласился: пусть все загадки чуть погодя прояснятся сами. Главное – жену ему вернули, а прочее – не так уже и важно.

– Как прикажешь, солнце мое, – покладисто ответил царь-богатырь. Он снова повернулся к воеводе: – А ты, Добрыня Никитич, проси у меня чего пожелаешь. Вижу теперь: всё, что про тебя говорят, – правда.

– Обещанное я выполнил, – глядя Гопону в глаза, произнес воевода. – Верю, что и ты от слова своего государева да богатырского не откажешься.

Лицом владыка Алыра не дрогнул. Только светлый прищур сузился – и потемнел.

– Слову своему я – хозяин. Раз уж его дал – сдержу, будь спокоен. Пусть хоть небо на землю рухнет!

Вырвалось это у Гопона неожиданно резко, с каким-то непонятным ожесточением. Но тут же лицо молодого царя вновь разгладилось, а взгляд, который он перевел с великоградца на жену, наполнился лаской и потеплел.

Добрыня вдруг подумал о Настеньке. Пожалуй, они с Мадиной могли бы поладить. Пускай обе на первый взгляд и разные – русокосая и синеокая дочь богатыря Микулы и кареглазая смуглянка-алырка, царская наследница. Смелости Мадине тоже не занимать, даром что она не поленица. Вон, в Черной пуще как храбро держалась, иному мужчине на зависть.

Хотя ту, кого шестнадцатилетней девчонкой на взморье цепями к камню трижды приковывали, отдав в жертву змеям-людоедам, трудно напугать лесными страхами. Добрыня помнил, как тяжко уронил при них с Василием боярин Славомир: «Отца Мадина так и не простила. Умом-то она понимает, почему Милонег Браниславич такой страшный выбор сделал: ведь судьба всего Алыра на весах лежала. А вот сердцем с отцом примириться не сумела. До самой его смерти…»

– Завтра, господин посол, встретимся в тронном зале, – коротко кивнул между тем Гопон. – Там наш договор и подпишем, и печатью скрепим, а сейчас ступай, отдохни с дороги. С людьми твоими всё хорошо, не тревожься. Покуда тебя не было, ни в чем нужды они не знали, никто им никакого бесчестья и обид не чинил. Да и обидишь таких, как же – скорей на дубу среди зимы груши вырастут!