«Моя стихия – большие внутренние волненья». Дневники. 1904–1950

1206

Вероятно, будут ужасающие рецензии. – Предчувствия А. Г. Коонен не обманули – пресса отозвалась на «Грозу» единодушно отрицательно. Об этом говорили уже названия рецензий: «Таиров-марксист», «Утрата лица – „Гроза“ и Таиров». Так, газета «Вечерняя Москва» напечатала небольшой отзыв, написанный в ночь после премьеры: «О вчерашней премьере спорить не приходится. Несомненно, театр постигла большая и серьезная неудача. <…> Опрометчиво было сломать многолетний навык театра, тренировавшегося специально на западном репертуаре, только что вернувшегося из заграничной поездки, только что сдавшего сложнейшую постановку, всю насыщенную ритмами и стилем городской европейской современности. Не следовало театру серьезному, завоевавшему свое собственное интересное лицо, жертвовать всем, чтобы сломя голову гнаться за первенством в текущем „русском“ сезоне. Уж если поворачивать на модный национальный репертуар – пусть первым был бы „Маскарад“, „Горе от ума“, но никак не „Гроза“, наиболее русская пьеса нашей драматургии <…> Поворот оказался слишком крут, слишком стремителен, чтоб не кончиться членовредительством. На повороте обнажились все слабые места театра – вплоть даже до слабой русской дикции!..» (К. <псевдоним не раскрыт>. «Гроза» // Вечерняя Москва. 1924. № 65. 19 марта. С. 3). На следующий день в той же газете вышла рецензия Micaelo (С. А. Марголина): «Пока Московский Камерный театр напоминает нам пассажирский поезд по сравнению с экспрессом театра Всеволода Мейерхольда. Экспресс прибывает на станцию и отъезжает дальше. Пассажирский со всей энергией спешит его догнать, но, конечно, опаздывает и прибывает уже тогда, когда экспресс далеко укатил вперед. <…> Катерина–Коонен очень своеобразна, вызывает недоумение. У Коонен – отсутствует лиризм в характере ее исполнения. Несомненно, ее Катерина скорее „Орлеанская дева“, чем грешная русская женщина, грех которой – только в любви. Нигде игра Коонен не волнует и не заражает – до такой степени неверно и не так играет в Катерине эта известная актриса. Между тем Катерина, конечно, в сценических средствах Коонен. Все остальные играют так неверно, что об этом было бы лучше не упоминать» (Там же. № 66. 20 марта. С. 3). Несколько позже Э. М. Бескин писал: «Спектакль весь, целиком, начиная от „изобразительной“ конструкции, пытавшейся „скрестить“ верстак с храмом и запрятавшей все действие по каким-то совершенно неоправданным жестким и мучительно давившим закоулочкам, – неудачен, неудачен и неудачен. Томительно скучен» («Гроза» в Камерном // Зрелища. 1924. № 19. 30 марта. С. 3). Подхватывали и другие: «Опасная затея Таирова, как и следовало ожидать, окончилась тяжелой катастрофой. Спектакль получился „убийственный“. <…> самый беспристрастный анализ и самая благожелательная критика не могут не констатировать полной неудачи этого удручающего спектакля <…> Он нуден, тосклив и томителен, как зубная боль. <…> я уверенно могу сказать, что в роли Катерины она (А. Г. Коонен. – М. Х.) никого не захватила, не взволновала, не тронула…» (Масс Вл. «Гроза» в Камерном театре // Новый зритель. 1924. № 11. С. 7); «…режиссеру-постановщику в „Грозе“ изменила и техника его ремесла. Ибо трудно представить более слабое выявление ее элементов: построения мизансцен, игры с вещами, рисунка образов, вязки действия и т. д. Такой результат не был случаен. Театр не овладел новой формой и в погоне за ней привычная техника выпала из рук» (Рудин В. Утрата лица – «Гроза» и Таиров // Новый зритель. 1924. № 12. С. 8).